вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!

О «переписывании итогов» я уже упомянул в предыдущем тексте, а сейчас хотел бы добавить ещё несколько строк относительно «фальсификации» и почему я назвал это оксюмороном.

Может показаться на первый взгляд странным, но тут я полностью согласен и с доктором исторических наук Мединским, и с Александром Невзоровым. В смысле, что никакой объективной истории не существует, а есть лишь интерпретация и субъективный отбор определенных фактов. А если есть одна интерпретация, то для сторонников другой она неизбежно будет «фальсификацией». Поэтому смешно и нелепо говорить о «фальсификации истории». Ничего иного просто не существует в природе.

Вот в очередной раз разгорелся почти скандал по поводу того, что Путин то ли оговорился, то ли всё-таки намеренно и осмысленно сказал, что в борьбе против фашистов Советский Союз был «один» вместо «един». Но суть ведь не в конкретной формулировке вождя, а в значении подобных формулировок как таковых. У журнала «Афиша» был такой остроумный и шутливый, но на самом деле верный и точный девиз: «Как напишем, так и будет».

Тут недавно на ОТР в прайм-тайм долго выступал какой-то профессор, доктор наук и заведующий профильной кафедрой одного из крупнейших ВУЗов. И он сказал буквально следующее. Мол, Америка вообще никогда никому не помогала, а только зарабатывала деньги, мы вон только недавно с трудом за ленд-лиз еле расплатились. И вокруг сидело множество как бы сведущих и очень образованных людей, которые все понимающе и сочувственно кивали и поддакивали.

Можно как угодно относиться к ленд-лизу. И был он недостаточен. И поступал не вовремя. И по качеству полного говно. И ещё миллион всяческих претензий. Но ведь давно опубликованы и находятся в открытом доступе все цифры, в том числе финансовые взаиморасчеты до последнего цента. И достаточно просто посмотреть условия договора и всего три-четыре цифры, чтобы понять, насколько ленд-лиз при любой погоде уж коммерчески выгодным предприятием считаться точно не может. Но это никого не колышет. Как скажем, так и будет. Нажились на нас подлые америкосы.

А уже по РТР выступает тоже доктор наук, советник ректора моего любимого МГПИ и с возмущением говорит, что до сих пор продолжается этот «предательский либеральный дискурс девяностых», согласно которому до сих пор в школах несколько учебников истории на выбор учителя. А должен быть один единственный, иначе никак не справиться с разбродом и шатанием в головах молодежи.

Я лично, кстати, отнюдь не такой уж абсолютный сторонник многообразия школьный учебников. По моим представлениям это не очень принципиально, один учебник или сто. Всё равно основное зависит от конкретного учителя и ещё более от конкретного ученика. Кто хочет и может, при современном развитии информационных технологий способен научиться и без всяких учебников вообще. Но дело же не в этом, а в принципе.

Евгений Ямбург однажды рассказывал, как читал лекцию для учителей ы начале девяностых ещё в Ленинграде. Как раз по поводу первых появившихся тогда вариативных учебников истории. И объяснял на конкретных примерах, чем они отличаются. Вот в одном это событие так трактует, в другом иначе, в третьем ещё одна точка зрения. Вроде все всё поняли, потом он просит задавать вопросы, если у кого они остались. После некоторой паузы тянется одинокая рука. Встает пожилая учительница и робко так: «Евгений Александрович, всё, конечно ясно, разные мнения и всё такое, но как оно было на самом деле и как нужно этому учить?»

Покойный Михаил Задорнов, как сейчас модно говорить в определенных кругах, был неоднозначным человеком, однако, для меня несомненно, что некоторым талантом он обладал и особым невежеством не отличался. И вот на одном из концертов он вышучивал необразованность современной молодежи. Говорил, что многие уверены, будто Гитлера реально взорвал в кинотеатре еврейский партизанский отряд. «Это Тарантино позволено изображать такой художественный абсурд, но вы вообще можете себе представить еврейский партизанский отряд?»

Хотя сильно представлять здесь ничего не нужно. Я сейчас, естественно, не буду даже затрагивать аспекты еврейского фактора в партизанском движении, но вообще-то были не только евреи-партизаны, но и именно еврейские партизанские отряды. Вот просто фактически были, и всё. Но в голове Задорнова это, видимо, никак уложиться не могло, хотя, повторю, полным неучем он отнюдь не являлся.

Уже больше тридцати лет повторяются интеллигентские причитания по поводу необходимости раскрытия архивов. И их действительно в какие-то моменты приоткрывали, потом снова секретили, и я, естественно, тут за полную доступность и открытость. Но просто меня смешит, когда это подается некой панацеей или в принципе хоть сколько-то действенным методом установления истины. Да кому нужны эти архивы и кому интересны старые документы, если имеется абсолютно разное восприятие фактов, происходящих непосредственно у нас на глазах.

Недавно опять же по одному из основных федеральных каналов ответственный товарищ долго рассказывал, что никакого знаменитого разгона и избиения студентов в Киеве, с которого началась Вторая украинская революция, не было, поскольку там не существовало никаких студентов, а это серьезные мужики, боевики «западенцы» готовили вооруженное нападение на органы власти, для чего разбивали на ночь палатки в центре города. Какими архивными документами можно это подтвердить или опровергнуть? Но именно так создается история. Это не ребята Гиркина велели жителям под дулами автоматов не заходить за «поребрик» в Славянске, а жидобендеровцы напали на мирно спящий Донбасс. И не то, что какие-то древние архивы, а вот непосредственная видеосъемка в сети никому ничего не доказывает. Какая тут может быть «история» и какая «фальсификация»?

А в одиночестве против фашистов, насколько я помню, осталась лишь Англия после разгрома Франции и до вступления в войну СССР и США. Но и это тоже, наверняка, только моя интерпретация, а, следовательно, фальсификация. За которую заранее прошу прощения.
вторая

Победа

Прекратить фальсифицировать историю. Не сметь пересматривать итоги Второй мировой войны.

Какой-то невнятный бред. Относительно «прекратить фальсифицировать историю», это вообще абсолютный оксюморон. А про итоги и совсем за гранью идиотизма.

Во Второй мировой войне победила антигитлеровская коалиция. А в наиболее массовой и кровавой её части, которую у нас обычно называют Великой отечественной, СССР победил и полностью разгромил Германию. Попутно заняв, освободив или оккупировав, уж тут как угодно, можете выбирать по вкусу, половину Европы. И потом честно выполнил свои обязательства перед союзниками, поучаствовав в накручивании хвоста Японии.

И можно рассуждать как угодно м и высказывать любые пристрастия по поводу того, как воевали, почему именно так, что получилось более умно и удачно, что менее, и ещё бесчисленное количество всяческих «что было бы, если бы…», но совершенно никакого отношения к пересмотру итогов это не имеет. Итоги однозначны, несомненны и наглядны. Даже если бы в самом фантастическом варианте Германия вновь стала мощным в военном смысле агрессивным государством и, напав на Россию, победила, то и это не стало бы пересмотром итогов той войны, а просто другим итогом войны тоже другой.

Так что тут и обсуждать нечего. Война закончилась так, как она закончилась, и пересмотреть это невозможно. А дальше всё зависит от абсолютно другой истории. От того, как кто относится к созданному после войны по её результатам. Если кто-то считает, что СССР, героически восстановив разрушенную страну, сделав атомную бомбу и полетев в космос, построил свободное, счастливое, обеспеченное и справедливое общество, одновременно помогая попасть в этот рай и всему социалистическому лагерю, а предатели Хрущев и Горбачев на потребу злобным врагам разрушили великую страну, то в соответствии с этим пониманием и следует относиться к нынешней действительности. И стремиться к благословенной ситуации первого послевоенного десятилетия.

А нет, так нет. И можно продолжать подло шипеть, что относительно по праву, но захватив и присвоив у немцев ракетные технологии и украв у американцев ядерную бомбу коммунисты с помощью этой дубины начали угрожать всему миру, чуть не угробив и его, и себя. Или разводить любую иную подобную подлую клевету про то, что, выиграв войну, блистательно просрали мир и стали жить хуже побежденных.

Но, повторю, это всё не имеет никакого отношения к итогам той Войны. Их исказить или переписать невозможно. Красный флаг над Берлином был. Вне зависимости от любой нынешней мелочной истерики.
вторая

Любительская вертушка

Возможно, я когда-нибудь более подробно расскажу о семье моего отчима, её история достаточно любопытна и характерна для своего времени, но сейчас, дабы не загромождать текст и не отвлекаться от основной мысли данного текста, я ограничусь минимальной информацией.

Мать отчима звали Софья Борисовна. Она происходила из весьма обеспеченной харьковской еврейской семьи, гимназию успела окончить как раз в семнадцатом. У неё была единственная и любимая сестра Серафима, в семье её называли тётя Сима, немного младше Софьи, потому как-то доучивалась уже при советской власти. В начале тридцатых Сима вышла замуж за Матвея Мееровича (позднее ставшего Марковичем) Мексина, ещё довольно молодого, но подающего большие надежды партийно-хозяйственного работника с кристально пролетарскими корнями. Для нас «дядя Туся». В тридцать седьмом он был назначен начальником Главэлектропрома Наркомата тяжелой промышленности, машиностроения, электростанций и электропромышленности СССР. В том же году его семья вселилась в квартиру № 125 дома по улице Серафимовича, где прожили они до конца жизни. На той же лестничной клетке, напротив, жила семья Артема Микояна, соседи очень дружили.

В шестидесятых, когда мы начали общаться, Мексин уже стал зам. начальника Госэкономсовета СССР, позднее, когда функции этого органа перешли Госплану, работал там заведующим одного из ведущих отделов, это должность выше министерской, так как ряд отраслевых министров были у него практически в подчинении.

Сестры Софа и Сима были очень близки. Довольно многие годы они жили в разных городах на большом расстоянии, Софья Борисовна в начале войны с мужем эвакуировалась в Свердловск, но оказавшись, наконец, поблизости, начали общаться довольно регулярно. Дядя Туся держался несколько в стороне, но жену свою обожал, так что и к Соне, и к её сыну, моему отчиму, своих детей у Мексиных к огромному их сожалению не было, относился очень тепло и по-родственному.

Правда, в семье был железный закон. Ни с каким практическими просьбами обращаться к Матвею Марковичу было категорически нельзя. Я даже не могу точно сказать, с чьей стороны был установлен этот закон, знаю только, что соблюдался он без малейшего напряжения, однако неукоснительно, хотя в жизни отчима и его матери было на тот момент огромное количество проблем, которые Мексин мог бы решить одним телефонным звонком, и на моей памяти был нарушен лишь однажды, о чем чуть позже.

Впервые я оказался в «Доме на набережной» на каком-то семейном мероприятии уже не ребенком, а достаточно развитым подростком, но и дом, и квартира Мексиных произвели на меня такое впечатление, что я долго не мог закрыть рот от изумления. Врать не буду, точно не помню, три или четыре комнаты там было, что само по себе для двух человек представлялось чем-то немыслимым, но я в принципе не представлял, что так люди могут жить. Хотя сейчас прекрасно понимаю, что в основном там имелось довольно скучное, предельно казенное советское представление о достатке и удобстве. Мебель и даже большинство предметов обихода, например, уже к тому времени сильно устаревший телевизор «Ленинград» со шторкой, так и просто казенные с даже не маскирующимися инвентарными бирками. На кухне поразила индивидуальная дверца мусоропровода. Вообще-то это маразм и антисанитария, такого почти никогда нигде больше не делалось, но тогда казалось какой-то сверхъестественной роскошью. При том, что сама кухня по нынешним понятиям совсем никакая, всего метров пять-шесть.

А вот в гостиной была штука совсем немыслимая. Нечто типа эстрады, правда, невысокой, такое полукруглое возвышение, а на нем рояль. А перед ней длинный стол человек на пятнадцать, если не больше, заваленный яствами. То есть, естественно, завален он был ими, видимо, не постоянно, но, поскольку я и приходил туда только на какие-то банкеты, то у меня в памяти он остался исключительно заставленный самыми вкуснейшими блюдами и продуктами.

И ещё поразившие меня моменты. Пропуск в подъезд нужно было заказывать заранее, не уверен, проверяли ли документы, но вот количество гостей точно должно было соответствовать разрешенному. И на лифте нельзя было ехать без сопровождающего. А уходить желательно не позже двадцати трех. Возможно, допускались исключения, но мы ими не пользовались.

А теперь о том случае, когда был нарушен закон о запрете просьб. Когда в семьдесят первом я сдавал экзамены в институт, то набрал восемнадцать баллов из двадцати. Это был так называемый «полупроходной». То есть, с ним точно поступали только после армии или с рабочим стажем минимум три года. А остальные, уж как повезет, сколько свободных мест останется, или по каким иным критериям, но точно не все. И мой отчим в тайне от меня и от матери, зная, как мы к этому отнесемся, пошел к дяде Туси, чтобы тот кому-нибудь позвонил. Много лет спустя, когда он мне в этом признался, отчим рассказывал, что Матвей Маркович без лишних слов схватился за трубку «кремлевской вертушки» и попытался связаться с ректором МГПИ. Но тут выяснилось, что у ректора нет никакой «вертушки». Дядя Туся был растерян и крайне возмущен. Он сначала не поверил и потребовал у секретаря, чтобы тот уточнил, а когда этот вопиющий факт подтвердился, то стал укорять отчима, зачем тот позволил мне поступать в ВУЗ, начальник которого даже не имеет «вертушки».

К счастью, история не имела никаких последствий, поскольку, когда Мексин всё-таки связался с ректором, тот пояснил, что наш декан Степан Иванович Шешуков пробил через министерство приказ, согласно которому на первый курс факультета зачислялись все с восемнадцатью баллами при условии, что при переходе на второй останется всё равно штатное количество в сто человек. Так что, Васильев уже в списках поступивших и ничего дополнительно делать не требуется.

Но вспомнил я об этом замечательном человеке совсем по другому, очень мелкому, но почему-то запомнившемуся мне поводу. Как-то в один из редчайших случаев, когда не торжество, а обычный скромный семейный ужин в самом узком кругу, только Мексины, Софья Борисовна и нас трое, зашел невозможный в иной ситуации за этим столом разговор о бродивших в стране недовольных настроениях. Разговор, надо сказать, предельно аккуратный и без малейшего намека на хоть какой-то радикализм, уже не вспоминая и запахе диссидентства, но что-то такое промелькнуло относительно народного ворчания по поводу скудности магазинных прилавков. И Матвей Маркович без малейшего раздражения или тем более злости, а исключительно с добродушнейшим удивлением высказал свое мнение. Причём почему-то обращаясь ко мне, хотя обычно этого не делал, думаю, просто несколько опасаясь общаться с подростками за полным отсутствием опыта в этом деле. Он поднял на вилке кусок любительской колбасы с большого блюда мясной нарезки и покрутил у меня перед глазами: «Ну, скажи, Саша, ведь вкусная же колбаса? Я специально заходил недавно в обычный магазин. Она там лежит совершенно свободно. Да, очередь, конечно, была, но не такая уж и большая. Вполне можно купить. Совершенно не понимаю, чем люди недовольны».

«Обычный магазин», в который заходил дядя Туся, в другой он чисто физически просто попасть не мог по ряду просто бытовых объективных причин, находился в этом же доме, рядом с кинотеатром «Ударник». Он действительно был общедоступным, но, понятно, снабжался по высшей категории, на уровне «Смоленского» или «Сорокового». И, конечно, «Любительская» колбаса там бывала много чаще, чем в остальных магазинах страны. Однако самая обычная колбаса. Та же, что и для всех.

Но дядя Туся на неё в магазине только посмотрел. Он её не покупал. Как он ничего никогда не покупал из продуктов ни в каком магазине. И тетя Сима не покупала. Они получали «кремлевский паек». Который им регулярно привозил шофер. По большей части паек выдавался в спецраспределителе на Грановского, но в Доме на набережной был и свой филиал. В счет пайка из зарплаты вычиталось 70 рублей, но полная стоимость его была 142. Однако и это были очень условные рубли, поскольку цены на подавляющее большинство продуктов там были просто смешные. Так что этого более чем хватало на месяц даже с учетом банкетов.

(Тут по поводу цен вспоминается ещё одна посторонняя и много более поздняя история, которую, так и быть, к слову упомяну. Уже году в восемьдесят пятом я, работая в «Крестьянке», довольно тесно сотрудничал с Главным инспектором по технике безопасности ВЦСПС и как-то заехал к нему пообщаться в основное здание на Ленинском. Мы засиделись за документами, и он предложил мне пойти пообедать в их столовую. Но повел меня не в обычную для рядовых сотрудников, а в отдельную для начальства, куда имел право доступа и даже с гостями. Там была стандартная столовская стойка, но на ней такие деликатесы, которых я к тому времени уже давно не видел. Да ещё и спиртное вплоть до бутылок холодного пива нескольких сортов. Так что я набрал от вольного. Но привычной кассы в конце прилавка не оказалось, инспектор сказал, что «это потом, при выходе». Мы роскошно пообедали и, уходя, я обнаружил у дверей столик без всякого кассира, там лежало меню с ценами, рядом калькулятор и каждый самостоятельно подсчитывал свой чек, после чего клал деньги в какую-то коробку. Инспектор гостеприимно махнул рукой и сказал, что угощает, но я гордо отказался. Однако, когда посчитал, что понял, насколько смешной была моя гордыня. Цены оказались столь мизерными, что весь обед уложился в что-то чисто символическое, типа, рубль с мелочью. Мог и не выпендриваться.)

А ту «Любительскую», которая была в пайке у дяди Туси, выпускали в специальном цеху на Микояновском мясокомбинате. Я перед Олимпиадой там по редакционному заданию побывал и даже сделал репортаж. Для производства «кремлевской спецпродукции» стояли специальные немецкие и чешские станки, сырье выделялось с отдельных специальных складов и занимались всем этим очень специальные люди высшей квалификации. Меня допустили посмотреть потому, что там же собирались выпустить что-то особо привлекательное для иностранных спортсменов. После долгого перерыва я тогда снова попробовал эту «Любительскую» и привычно пришел в восторг. Очень уж, сволочь, была вкусна!

И ещё мне почему-то запомнился достаточно случайно услышанный разговор двух сестер, что-то прибиравших на кухне после ужина:
- Симочка, ты мне как-то давно писала, что начала водить машину. А что, больше сама не ездишь?
- Ой, Софочка, это когда было… Сразу после войны Туся привез из командировки в Германию две машины, «Хорьх» и «Опель-адмирал». Сам стал ездить на «Опеле», а мне отдал вторую, так я и пошла в автошколу. Несколько лет развлекалась, но где-то году к пятидесятому автомобили приказали сдать, а у нас осталась только одна служебная с шофером. Правда Туся тогда приложил купить мне «Победу», но я отказалась, ездить особо некуда, да и возраст уже не тот, нет большой охоты…

Я слушал эту беседу как будто говорили марсиане. Чисто теоретически я знал, что в принципе существует такая возможность. Но у меня самого, да и у родителей не было знакомых, имевших личный автомобиль. В совсем раннем детстве, когда мой отец работал главным зоотехником совхоза «Дукча» на Колымской трассе, у него был мотоцикл «Урал» с коляской, и папа считался королем дорог.

… А потом умерла Софья Борисовна. Вскоре за ней и тетя Сима. И через насколько лет мой отчим. Наше общение с Матвеем Марковичем прервалось. У меня остались лишь самые тёплые воспоминания об этом замечательном и по-своему очень хорошем человеке. Но дальнейшая информация о нем лишь из официальных источников. В семьдесят три года он вышел на персональную пенсию союзного значения, но еще 8 лет трудился старшим инженером ВНИИ Холодмаша. За большой вклад в развитие отрасли химического и нефтяного машиностроения, в создание производственных мощностей по производству химического и нефтяного оборудования был награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды и многими медалями, а также знаком «50 лет пребывания в КПСС».

Умер Матвей Меерович в 2002 году в возрасте 95 лет.
вторая

Пасхальное

Почему-то людей обычно более интересуют вопросы хоть сами по себе, видимо, и достаточно важные, но всё-таки относительно второстепенные.

Вроде, чем хорош, или недостаточно хорош, или даже в чем-то плох был Иисус, насколько верно и справедливо то, что он говорил или то, что ему приписывали, достаточно ли силы веры для того, чтобы попасть в рай, любой ли грех может быть отмолен и прощен или нет, ну и многие подобные практические моменты.

Хотя на самом деле (естественно для тех, кого это в принципе интересует и волнует) принципиальных вопросов может быть всего два. Есть ли Бог? И Бог ли Иисус?
вторая

Небольшое уточнение о моей вселенной

Чтобы вам не копаться, позволю себе полностью процитировать комментарий одного из читателей к моему предыдущему тексту:

Библия в любой церковной лавке свободно продавалась, но стоила она там бешеные бабки. Библия не запрещенная была, рублей 200, если не ошибаюсь. У меня зарплата была 180. потому на целую библию денег не хватило. Купил Новый Завет за 35. Это если ты сектант какой типа свидетеля иеговы ходил и народ мутил, то тебя могли и посадить, если на увещевания КГБ не реагировал. Вот они и спрашивали, где ты взял евангелие, чтоб ты сдал своих подельников. Но свидетеля иеговы и сейчас посадят без всякого КГБ.

Церковных лавок в Москве было очень мало и работали они не с идеальной регулярностью. (Моя бабка много лет прожила в доме непосредственно рядом с Елоховской церковью, я там постоянно бывал, так даже у них не всё функционировало гладко, перебоев не случалось только со свечками). И Библии там в свободной продаже, конечно, не было. Если человек был воцерковленный, пользовался авторитетом в местной общине и лично знаком с батюшкой, то тот мог поспособствовать с приобретением книги. В этом случае стоила она 50 рублей, тоже очень дорого по тем временам, но всё-таки не 200.

С самого начала семидесятых я был практически профессиональным «книжником» или в терминах правоохранителей того времени «книжным спекулянтом». ( Это в моей вселенной был единственный реальный способ собрать хоть относительно приличную библиотеку, в параллельных мирах, естественно, любые книги свободно продавались в магазинах).То есть постоянным посетителем и участником книжных «толкучек», первая из которых на моей памяти располагалась около памятника Ивану Федорову почти на самой площади Дзержинского, а потом многократно под давлением этих самых правоохранителей перемещалась по всей Москве, вплоть до мест совсем малодоступных и крайне плохо для этого приспособленных. Так вот там Библию можно было относительно свободно купить от 100 до 120 рублей. А Евангелие соответственно от 35 до 40. Для сравнения могу сказать, что самый дорогой том из «Библиотеки поэта», Пастернак, стоил порядка восьмидесяти, а первое отдельное «красное» издание «Мастера» 50-60 рублей.

Но тут относительно Библии очень важен вот какой момент, который я тоже уже неоднократно упоминал. Названные суммы подразумевали так называемые «синодальные» отечественные издания. Например, Библия была обычно в шитом и тиснёном твердом голубоватом переплете, на прекрасной бумаге примерно полуторного обычного книжного формата, короче очень качественная по исполнению. Тоже касается и Евангелия, только чуть меньшего размера и обычно в черном с золоченым крестом. Но в народе гораздо большее распространение имели иностранные издания. Их выпускали в основном или западные евангелические организации, или наши эмигрантские издательства, вплоть до совсем уж «вражеских» типа «Посева» или «ИМКА-пресс». Какими-то тайными и явно не совсем легальными путями они попадали в СССР, были много худшего качества, в мягких переплетах, но тончайшей, почти папиросной бумаге, сильно компактнее и стоили значительно дешевле. Такую Библию можно было купить рублей за сорок, а Евангелие и вообще за 15-20. Но во владении и тем более чтении в публичных местах они-то и представляли основную опасность. Поскольку тут вопрос о способе и месте приобретения начинал иметь уже не просто идеологическое, но и откровенно криминальное значение.

Однако, как таковые Библия и Евангелие, естественно, официально запрещены не были, за их хранение не сажали, как за «Архипелаг», но, подобно истории, которую я рассказывал о своем приятеле, задержанном в метро за чтением Евангелия, могли в общественном месте и прицепиться, особенно, повторю, если книга была типа «посевовской». Или, как я тоже рассказывал, меня самого «приняли» в метро на Пушкинской с несколькими иконами в сумке и почти год не отдавали, хотя уж иконы-то точно не были криминалом как таковые.

Я останавливаю внимание на подобных не очень значимых практических мелочах исключительно для того, чтобы подчеркнуть – «параллельные вселенные» отнюдь не всегда враждебные. Просто в силу многих субъективных обстоятельств они у людей могут не пересекаться даже без особой конфликтности. Но всё равно оставаясь параллельными
вторая

Ещё несколько слов о параллельных вселенных

Я давно уже перестал чему-либо удивляться. А после того, как огромное количество народу начало с пеной у рта спорить со мной, доказывая, что при советской власти всегда в свободной продаже было сколько угодно воблы, окончательно сформулировал для себя, что с большинством своих сограждан я не только сейчас живу, но и всегда жил в абсолютно параллельных вселенных и бесполезно пытаться найти общие черты.

Потому я не в виде спора и даже не для приглашения к дискуссии, а исключительно ради уточнения на память каких-то мелких моментов той вселенной, где жил сам и которую наблюдал. А поводом послужило то, что довольно известная учительница Тамара Эйдельман написала небольшой текст, где рассказала, какой страх испытывала в своей юности, когда читала, особенно в общественных местах, так называемую «запрещенную» литературу. И в сети мгновенно разгорелась обычная склока с обвинениями в адрес автора во вранье, клевете и мании преследования. Особенно меня порадовала реплика одного комментатора, утверждавшего, что у них в общежитии физтеха в восемьдесят третьем-восемьдесят четвертом на столах свободно лежал «Архипелаг ГУЛАГ» и никого за это не беспокоили.

Так вот. Тамара Натановна хотя и на пять лет меня моложе, но в принципе её молодость пришлась примерно на те же годы, что и моя. И потому могу сказать совершенно точно. В семидесятых и первой половине восьмидесятых за не только распространение, но и чтение и хранение «запрещенной» литературы людям не просто могли, но и почти обязательно, если те попадались, устраивали разные неприятности. От выговоров, предупреждений или административных наказаний до исключения из института или из комсомола с партией, бывало и увольнения с работы. О чтении в общественных местах уже не говорю, как-то не так давно вспоминал, как моего приятеля задержали в метро за чтение всего лишь Евангелие и отняли книгу, добиваясь признания, где он её достал.

Но на самом деле реально сажали, причем давали до семи лет, всего за две вещи. За уже упомянутый «Архипелаг» и, сейчас кому-то может показаться странным, за «Технологию власти» Авторханова. И в моей вселенной были конкретные люди, которых я лично знал, нет, не скажу огромное, но вполне значимое количество, которые отправились на разные сроки в лагеря только за то, что у них дома или на работе были найдены названные книги.

Насколько я понимаю, эта практика сошла на нет только в восемьдесят пятом, после прихода Горбачева. То есть, абсолютно точных данных не имею, но сам по крайней мере ни о чем подобном с тех пор не слышал. Однако из собственного опыта могу сказать, что, конечно, не особо публично и не сильно афишируя, но и без такой уж жуткой боязни каких-нибудь неприятностей держать подобную литературу на своем столе стало можно только года с восемьдесят восьмого – восемьдесят девятого.

Так что, разговоры о свободно лежавшем «Архипелаге» на столах в студенческой общаге в восемьдесят третьем – это полное вранье. Причем тут вряд ли ошибка памяти, обычно люди очень точно помнят хронологию своих студенческих лет по курсам. Так что речь идет о явной злонамеренной лжи. Относительно моей вселенной, естественно. У них всё было иначе.
вторая

Гениально!

Я обычно не люблю пересказывать чужие сюжеты, особенно уже публично озвученные, своих хватает, но этот меня настолько восхитил, что не могу удержаться.

Поведал Евгений Ройзман. Он человек творческий, от него любых художественных фантазий можно ожидать, но в данном случае вряд ли придумал, поскольку речь идет о событии, произошедшем только что, и он указывает конкретные фамилии и должности действующих лиц.

У них в Екатеринбурге арестовали и посадили на тридцать суток за то ли пост, то ли перепечатку чужого поста в Фейсбуке девушку. Саму запись толком даже найти не смогли, она как и всё в этой социальной сети уже уехала так далеко вниз, что и не докопаешься, но срок всё-рано дали. Однако суть совершенно не в этом.

Адвокат на заседании суда заявляет, что девушку нельзя отправлять в кутузку, по крайней мере на общих основаниях, поскольку у неё «неуточненная форма эпилепсии». На что судья немедленно разъяснил, что действительно с эпилепсией нельзя, но форма-то неуточненная. Вот когда уточните, тогда будем разговаривать, а пока пусть посидит.

Для тех, кто не совсем в курсе, отмечу, что на современном уровне развития медицины и согласно единогласному существующему в науке мнению, «неуточненная форма эпилепсии» - абсолютно точный и однозначный официальный диагноз, а не синоним выражения «хрен его знает».

Когда моя покойная мама с довольно сложными симптомами впервые попала в НИИ Ревматологии, то завотделением, всемирно известный академик написала ей в диагностической выписке дословно «Склеродермия. Заболевание с невыясненной этиологией». Мама давно умерла. Этиология склеродермии до сих пор не выяснена. Жаль, у екатеринбургской судьи руки не дошли постановить разобраться с этой невыясненностью.

А у меня самого в одном из эпикризов написано «блуждающий нерв». Подозреваю, когда следующий раз приду к врачу с жалобами, он скажет, что с блуждающим разбираться не обязан, вот когда успокоится и зафиксируется, тогда займемся. Придется, видимо, ехать к той судье в Екатеринбург за приговором моему нерву прекратить блуждать.
вторая

Без пены

Начну совсем издалека. В самом конце восьмидесятых, когда уже слегка приоткрылся железный занавес, моя жена летела из Америки и разговорилась с женщиной в соседнем кресле. Выяснилось, что та – директор пивного завода в Хамовниках. Моя супруга пива не пьет, в чем честно сразу призналась собеседнице, но сказала, что её муж, то есть я, большой любитель, но особенно последнее время испытываю определенные трудности с приобретением. Директриса так прониклась к моей жене теплыми чувствами, что дала свою визитную карточку, большая тогда ещё редкость, и разрешила звонить в любое время, она постарается решить проблему.

Супруга после прилета мне эту карточку отдала, сказала, что сама звонить не будет, большого желания продолжить знакомство не возникло, однако я могу воспользоваться, если захочу. Через некоторое время я действительно позвонил по указанному номеру, он оказался прямым, и очень приветливая женщина мгновенно всё вспомнила и объяснила, что, если я оставлю секретарю паспортные данные, то мне выпишут пропуск в заводской магазин, где смогу брать продукцию предприятия в любых разумных количествах.

Так и сделал. Небольшой магазинчик находился на территории завода, но вход был с улицы, прямо напротив церкви, и там всегда в точение рабочего дня, естественно, строго по предъявлении пропуска, отпускали пиво без малейших очередей и перебоев. Не знаю, был ли там лимит, фуры я загружать не пробовал, но сначала взял ящик, потом два, а далее стал покупать по пять и даже до десятка. Среди моих знакомых это пиво пользовалось бешеным успехом. И дело тут не только в том, что в тот момент любое было жутким дефицитом, как и уже почти всё.

А ведь пивной завод в Хамовниках был довольно старым, открытым ещё в шестидесятые годы аж девятнадцатого века. И всё время советской власти проработал. Однако его продукция особо не славилась. Даже по тем временам и весьма низким требованиям к качеству и у потребителей, и у специалистов к этому пиву было множество претензий. Но я сейчас ни в коем случае не собираюсь уходить в бездонную и абсолютно тупую бездну споров о качестве, количестве и разнообразии советского пива. В параллельном мире, в котором до сих пор живет подавляющее большинство моих не только современников, но и просто сограждан любого возраста, там было полное изобилие сего прекрасного продукта на любой вкус. В моем мире в разные времена было по-разному, иногда действительно, купить бутылку или выпить кружку у ларька, а то и, как чаще всего делал мой отец, притащить домой из этого самого ларька трехлитровую банку в авоське, можно было достаточно свободно. Случались и перебои, и весьма длительные, и серьезные.

Но основное даже не это. И вправду, по блату или по случаю можно было иногда достать что-нибудь вполне приличное и даже вкусное, типа «Мартовского», «Двойного золотого» или «Портера». В Прибалтике я нередко наслаждался «Рижским», ещё там было несколько приличных местных сортов. Но в девяноста процентов случаев народ пил «Жигулевское». Оно тоже очень различалось в зависимости от региона, вернее, конечно, от воды, которая была в основе. Например, в Казахстане вообще пить нельзя было и разливное, и бутылочное. Но производимое в Москве меня вполне устраивало.

Кроме одного принципиального момента. Практически всегда даже в холодильнике на четвертый день в бутылке выпадали хлопья осадка. На самом деле чаще всего допивали и эту гадость, всё-таки молодость и здоровье – великие вещи, но по сути пиво примитивно прокисало. Так что, закупить его впрок было категорически нельзя.

И дело тут отнюдь не в бытующей до сих пор легенде, что вот это-то и было настоящее пиво без всякой химии в отличие от нынешней отравы. А просто использовали в основном вторичную тару, не соблюдали элементарные санитарные нормы, почти нигде не было эффективной пастеризации, вот напиток и портился, нарушая даже тогда существовавший ГОСТ в семь дней хранения.

И вдруг произошло чудо. В том самом упомянутом конце восьмидесятых именно на Хамовническом заводе установили первую в стране линию, по-моему, немецкую, по производству пастеризованного пива в соответствии с европейскими стандартами. И дело было даже не в качестве самого напитка, неплохого, но, конечно, ничего исключительного, а в том, что он мог стоять почти сколько угодно. Это казалось фантастикой и Хамовническое на некоторое время, пока вопрос с пивом в стране вообще не оказался решен полностью и принципиально, стало абсолютным хитом, во всяком случае в моих кругах.

Но следует признать, что и в целом пивная картина при советской власти не везде и не всегда была совсем уж беспросветной. Скажем, в первой половине семидесятых (возможно и позже, просто уже память не сохранила, поскольку я перешел на пивбар в Домжуре) в Парке Горького, в самой глубине, на берегу пруда практически на границе с Нескучным садом существовал оазис. Довольно большой павильон, летом с верандой, который так и назывался «Пльзеньское пиво». Самое странное, что именно им там и торговали, прохладным, свежим, с вполне уместными закусками. Да, с поставками случались перебои, но не слишком частые и долгие. По какой-то мистической и совершенно непонятной мне причине там не было особых толп народу даже при самой большой жаре, и вообще обстановка крайне приличная и спокойная, без алкашни и прочих прелестей, обычных для такого рода заведений. При этом цены вполне демократические. Ну, честно, причин не знаю, однако так было.

В те же времена существовало ещё одно место, но с ним как раз всё много более понятно. Летом на крыше хрущевского небоскреба «Интурист» открывалось кафе с видом на Кремль. Вот это был вообще рай. Кроме того же Пльзеньского разливали ещё несколько сортов пива, в том числе хоть и гэдээровского, но немецкого, и плюс тут же на мангалах жарили колбаски и шашлыки из осетрины. Столики под зонтиками, ненавязчивая западная фоновая музыка из импортного магнитофона – короче, как уже сказано, полный парадайз.

Был только один маленький нюанс. В это кафе на крышу можно было подняться только по двум лифтам. И, кроме того, что и просто в холле «Интуриста» обычному советскому человеку больше пары минут протусоваться было практически нереально, подходили строгие дяди в штатском и в лучшем случае без всяких затей и объяснений выгоняли, так и у тех лифтов стояла ещё дополнительная охрана, проскочить мимо которой было почти невероятно. Изображать из себя иностранца, пытаться сунуть трояк или даже червонец, совершенно бесполезно. Однако я написал «почти». Потому что всё же, каким-то невероятным образом нам в студенчестве это иногда удавалось. И при таком невероятном везении вкус чешского пива был ещё более восхитителен.

Естественно, когда примерно четверть века назад я впервые оказался в Праге, кстати, на родине моего отца, я в первых же вечер пошел с женой пить пиво. Там перед воротами, ведущими в Старе Место, расположено здание постройки начала прошлого века, для этого города далеко не самое красивое и знаменитое, которое некоторые местные до сих пор по привычке называют «Дом культуры», поскольку что-то подобное там и было расположено при советской власти. Сейчас на верхних этажах тоже что-то из подобной оперы, типа, концертный зал, лекторий, библиотека, ещё что-то такое очень приличное, но ничего выдающегося. А вот в подвале огромный фирменный зал Велкопоповицкого Козла.

Там небольшие уютные полукабинетики по всему периметру, а в конце зала небольшое возвышение и на нем стол человек на тридцать для больших компаний. Когда мы пришли, то было почти пусто, и мы заняли место за последним столиком почти у самого этого возвышения. Как уже говорил, жена пиво практически не пьет, но тут, видимо, решила сделать исключение. Да ещё привлекло, что у них имелись двухлитровые, очень красивые высокие кружки. Взяли на двоих четыре, по одной светлого и темного. К парену вепреву колену как раз. Официант ушел выполнять заказ, и тут вкатилась компания японцев, аккурат десятка три человек. Им были уже приготовлены какие-то салатики и принесли ту самую двухлитровую кружку пива. Одну на всех. Они стали крайне оживленно её обсуждать фотографироваться на её фоне. Очень веселились. И тут приносят наш заказ. Восемь литров.

Японцы на пару минут замолчали, как языки проглотили, а потом послали к нам парламентера. Очень вежливая хрупкая девушка, постоянно кланяясь, робко спросила, можно ли хоть кому-нибудь из них с нами сфотографироваться. Мы широким жестом пригласили всех. Они повскакивали и бросились по очереди позировать за нашим столиком. К счастью, очень быстро и предельно корректно, так что ничуть не утомили, а только развлекли.

То пиво было изумительным. Потом каждый раз, когда оказывались в Праге, обязательно посещали ресторан в «Доме культуры». Для меня до сих пор это эталон такого рода заведений, хотя я повидал немало подобного по всему миру. У нас давно уже тоже выпускают Козла. Кстати, не особо отвратительно, нормально, хотя я и предпочитаю всё-таки родного чешского. Крушевицкое темное тоже иногда пью. Но всё это, конечно, с тем настоящим, из фирменного зала, не сравнить. Оно божественное, простите мне мое кощунство.

Я всё это к чему, собственно. Вообще могу обойтись «Балтикой». Да и нашим Козлом. Но как-то очередной раз странновато получается. Эти чепыги опять что-то там напакостили, а мне собираются запретить пить фирменное чешское пиво. Так дальше пойдет, опять вернемся к «Жигулевскому» с осадком через три дня. Радует только, что давно ограничиваюсь максимум одной бутылкой.

Так что, взрывайте, что хотите, мне уже особо без разницы.

вторая

Уровень дерьма

Мы вот буквально только что на эту тему довольно долго беседовали с сыном. Речь зашла о Пушкине, вернее, более конкретно, не преувеличена ли его роль в истории русской культуры и оказывает ли он до сих пор хоть какое-то влияние на общество. И я поделился следующими соображениями.

Можно как угодно субъективно относится к Пушкину. В конце концов воздействие явлений искусства всегда исключительно индивидуально и личностно. И сам я отнюдь не отношусь к особым поклонникам творчества именно этого поэта. Даже при соответствующем настроении, если и беру в руки томик чьих-то стихов, то почти наверняка это будет не Пушкин. Разве что иногда перечитываю какие-то отрывки из его прозы, и то крайне редко. Но и для меня Пушкин – нечто другое.

В советское время в гуманитарной области происходило огромное количество глупости, пакости, а то и откровенной подлости. Но при этом были настоящие архивисты, текстологи, литературоведы, историки и прочие подобные специалисты, которые проделывали великую работу, на которую нынче практически ни у кого нет и сил, и времени, и денег. Самое любопытное, что результаты их трудов не только публиковались, но и были весьма востребованы, часто расходились тиражами, сейчас немыслимыми и для самых крутых бестселлеров.

И у меня в домашней библиотеке есть несколько полок книг, которые я для себя условно называю «мемуаристикой». Хотя, по большей части это, конечно, не совсем мемуары в чистом виде. Там много взято из личной переписки, благо, в определенных кругах существовала прекрасная традиция поколениями хранить письма не только свои, но и своих предков. Остались личные бумаги делового характера, дневники, никогда не предназначенные для чужого взгляда, был такой очень любопытный и своеобразный жанр, как «записи в альбоме», и ещё много чего крайне интересного, сбереженного как память об ушедших эпохах. И всё это прекрасно восстановлено, классифицировано, прокомментировано, бережно подобрано и напечатано. Бесценный источник знаний о реальной бытовой жизни самых обычных рядовых людей тех времен.

Так вот, если совершенно наугад раскрыть любой том, относящийся к «допушкинской» поре, и начать читать с произвольного места, то очень быстро обнаруживаешь, что многое, иногда до половины текста для тебя просто непонятно. Даже я, человек достаточно к подобному привычный и читающий такое с ранней юности вынужден несколько напрягаться, порой обращаясь к словарям и комментариям. Что уж говорить о моем сыне.

Но если подобное проделать с материалами, относящимися уже к «позднепушкинскому» и вовсе «послепушкинскому» времени, то картина получается принципиально иная, хотя разница всего в два-три десятилетия. Да, может встретится множество устаревших слов, которыми вы редко или вовсе не пользуемся в повседневной речи, попадаются сложные, непривычные стилистические и синтаксические формы и конструкции. Но в общем никаких практических проблем не возникает. Даже молодому человеку понятно более девяноста процентов текста без дополнительных разъяснений. Язык уже совсем другой, пусть ещё и не полностью, но это уже современный русский язык в его сегодняшнем понимании.

И это сделал Пушкин. Почему и каким образом это удалось одному человеку, разговор отдельный и не всегда, на мой взгляд, абсолютно рационально объяснимый. Но факт остается фактом. Да, отнюдь не все и достаточно образованные англичане могут с легкостью читать не только «дошекспировскую» литературу в подлиннике, но и самого Шекспира. А уж людей, свободно понимающих язык Вийона, во Франции и вовсе немного. Но всё-таки, чтобы один писатель за такой относительно короткий срок сумел оказать такое влияние на целый язык, случай достаточно уникальный. И по сути мы до сих пор живем в языке Пушкина, создавшего и задавшего определенный уровень. А если бы не было Пушкина? Вопрос, конечно, пустой и слишком гипотетический, но вполне возможно, что нас вполне устраивали бы и многие моменты вполне «допушкинской» речи.

Однако я сейчас на самом деле совсем о другом. О заговоре с целью вооруженным путем свергнуть Лукашенко. После великого Послания Путина это стало уже не каким-то сомнительным фейком, а официально провозглашенным событием. Подтвержденным самыми убедительными доказательствами в виде неплохого качества кино, где заговорщики прямо и без возможности каких-то иных толкований излагают свои подлые кровавые планы. И всё это освящено репутацией КГБ и ФСБ. Малейших сомнений не остается.

Одна беда. В этом деле Пушкин тоже уже был. Для человека, который читал стенограммы знаменитых процессов конца тридцатых годов, кто воспитывался на речах Вышинского и передовицах Правды, кто наслаждался томами признательных показаний троцкистских собак и зиновьевско-бухаринских убийц, для того уровень нынешних белорусских преступников смешон и нелеп. Не тот язык, не тот класс, тупая художественная самодеятельность по сравнению с Большим театром.

Возвращаясь к разговору с сыном. Даже самые слабые современные писатели и даже любые не очень грамотные блогеры всё равно, пусть и полностью этого не осознавая, пишут на языке Пушкина, неминуемо оказываясь под его влиянием. А лукашенковские и путинские ребята умудрились оказаться совершенно без влияния богатейшей культуры и традиции собственных ведомств. Детский сад, даже обидно за них.