Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Тридцать пятая попытка (1)

Прошу прощения, прежде всего, конечно, у самого себя, что очередной раз выступил как наивный клинический идиот и потратил столько сил и времени на аж в трех последних текстах изложение своего видения возможностей взаимоотношений верующих и неверующих внутри одного государства.

Признаю, что чрезвычайно глупо получилось.

Тем, для кого, собственно, это и было написано, всё предельно понятно и без моих примитивных разъяснений. А с прочими разговаривать на эту тему совершенно бесполезно. О чем, на самом деле, только и была сделана попытка сказать. Так что, ситуация логично закольцевалась, снова наглядно показав абсолютно никому не нужную правоту и неизбывное старческое простодушие.

Не вернулся бы к этому, но один из читателей всё-таки поинтересовался, где можно найти упомянутый мной материал о боговдохновенности Текстов. Вообще-то он есть в одной из моих книг, но рекомендовать читать её полностью кажется мне чрезмерной наглостью, тем более искать нужный отрывок. А отдельно работа была опубликована лишь на сайте «Дилетанта», который некстати только что закрылся по финансовым причинам.

Потому я решил ещё раз перепечатать текст здесь. Правда, виноват, технически вынужден разбить его на три части, но зато всё размещу «под катом», дабы никого не напрягать. И сразу предупреждаю, что это скучное занудство, читать которое категорически не советую.

«Сохранилось всего несколько листов, которые я счел необходимым приберечь для историй, хотя бы как документ, свидетельствующий об опасности любого соприкосновения с духом Сиона, пусть даже из самых благих побуждений. Приведенный ниже отрывок входил в число предварительных набросков к вступительной главе многотомного труда "Этические основания христианского гебраизма (35-я основная попытка)"».

Совершенно непонятно, почему, защищая каббалу, Борхес посчитал, что боговдохновенность Библии исключительно третьей ипостасью приближает его к разгадке тайны. Все высказанное в «Обсуждении» о триединстве и его связи с учением об искуплении само по себе, возможно, и любопытно, но не имеет никакого отношения к собственно герменевтическим и криптографическим приемам каббалистов, о которых идет речь.

Поэтому давайте изначально согласимся, что для разбираемого вопроса вовсе не имеет значения, какой из божественных сущностей были вдохновлены священные тексты, а важен только сам факт боговдохновенности. Это предоставит нам возможность нагляднее вычленить ту мысль Борхеса, опираясь на которую, мы попробуем более широко взглянуть на сущность текстов вообще.

Итак, согласно «Оправданию каббалы», в расхожем тексте, типа газетной статьи, содержание во многом случайно, а форма необязательна.

В стихах, подчиненных эвфоническим задачам, необязательным («второстепенным») является содержание.

Третий тип писателя — интеллектуальный, — хотя полностью исключить необязательное не может, но максимально стремится приблизиться к Творцу, для которого вовсе не существует элемента случайности.

Каббалисты представляли Священное Писание абсолютным текстом, буквально, слово за словом, продиктованным свыше. И, если существует подобная Книга, то «можно ли удержаться от соблазна снова и снова на все лады перетолковывать ее?»

Своей нарочито отстраненной интонацией и позой в меру заинтересованного, но и достаточно нейтрального собеседника Борхес не дает возможности оппоненту возражать или соглашаться. То есть, действительно, он ведь даже не утверждает, что, и при несомненной боговдохновенности Книги, необходимо искать тайную мудрость в подсчете количества букв, чтении священных текстов по вертикали и прочих каббалистических манипуляциях, а всего лишь довольно равнодушно и риторически спрашивает: «Можно ли удержаться от соблазна?»

Но если Борхес в своих эссе решает прежде всего собственные и, конечно, более эстетические, чем философские задачи, если его на самом деле, естественно, интересует не оправдание каббалы или хотя бы ее формальных приемов, а степень приближения третьего типа писателя к Творцу, то наше внимание направлено принципиально на текст как таковой, потому мы не можем ограничиться безучастным предположением о его боговдохновенности и вынуждены, пусть пока крайне поверхностно, затронуть историю вопроса.

Начнем с основного. С того, что Текст нам неведом. Неведом он был и самым древним каббалистам. Даже в тех трех списках Торы, что хранились по преданию в иерусалимском храме в качестве эталонных, имелись разночтения. Пусть только по поводу трех слов, но это уже не важно — или текст абсолютен, или нет, торговля здесь неуместна.

Именно из понимания опасной зыбкости возникла масора. Масореты крайне остро и болезненно чувствовали ускользающую сущность незафиксированного текста и предприняли хотя наивную, но героическую попытку учета и контроля.

Весь многовековой титанический труд по установлению библейского канона представляет собой неизбывное противоречие и отсюда яростный самообман. Если боговдохновенный текст являлся в нескольких обличиях, если все равно требовалось вмешательство человека, то не оставалось другого выхода, как только признать боговдохновенность и этого вмешательства тоже.

Но пока речь шла о приближении к образцу в рамках одного языка (относительно халдейских включений предстоит отдельный разговор), как-то удавалось закрывать глаза на несообразность и мягко обходить стороной проблему правомочности редактирования и корректирования.

Когда же началась эпоха переводов, потребовались более серьезные религиозные основания для практической работы с текстом.

Следует подчеркнуть, что Таргум возник не вследствие внешних духовных факторов, арамейский перевод Библии потребовался не из-за попыток модернизации или хотя бы малейшего вмешательства в сущность самого Учения, как это происходило впоследствии уже в христианской традиции при распространении Писания на новые народы (древнерусский перевод Кирилла и Мефодия) или времена (немецкий перевод Лютера). Уникальность ситуации и как бы даже нарочитая чистота эксперимента заключались в том, что народ остался прежним, стремление к совершенной сохранности текста даже усилилось, а в силу чисто внешних причин и в исторически достаточно краткие сроки изменился только общеупотребительный язык — попросту большинство иудеев ко времени второго храма перестало понимать по-еврейски.

Изначально Таргум, видимо, возник исключительно как устный параллельный перевод при публичных чтениях текста в процессе богослужения и носил достаточно прикладной характер. Но уже в тот момент пришло явное понимание того, что не все просто, что появляются признаки возникновения нового Текста и, соответственно, требуется определить его место в общей системе.

Недаром в галахе отмечена попытка четко сформулировать порядок чтения Таргума, и эта попытка достаточно наглядно проявила основное противоречие: в библейском оригинале перевод следовало читать за каждым соответствующим стихом, в отрывках из пророков — за каждым третьим стихом, свиток Эсфири два лица читали одно за другим, отдельные места из книги Бытия вовсе не переводили и т. д.

То есть чувствуется, с одной стороны, боязнь признать за Таргумом свойства равноправного текста, а с другой — непонимание, как без этого обойтись.

Скорее всего, к IV веку Таргум уже был записан, но это не только не решило проблему, но еще более обострило ее. Некоторые духовные авторитеты вовсе порицали чтение Тapгума, так как это вело к ложному толкованию текста (!), другие рекомендовали использовать записанный Таргум только для частного, но никак для публичного употребления, третьи, даже после появления официально признанных переводов на школьном уровне, рекомендовали прихожанам особый способ их применения.

И вся история вхождения Таргума в традиционную еврейскую литературу полна стремления воссоединить противоположное, создать новый Текст, но как бы и не окончательно утвердить, что он новый, и что он Текст.

Однако самое интересное для предмета нашего рассмотрения начало происходить тогда, когда и арамейский язык перестал быть разговорным для иудеев. Кажется, если подходить чисто логически и воспринимать Таргум только как неизбежную языковую подпорку на определенный период, после ухода арамейского из употребления вопрос элементарно снимается, и нет никаких видимых причин даже упоминать о нем. Тем более что появляются иные проблемы с иными языками.

Но даже в конце IX — начале X века р. Иуда б. Курайш порицал одну из общин за небрежное отношение к чтению Таргума вопреки обычаю, строго выполняемому в Вавилонии, Египте, Африке, Испании. И он был в своем праведном возмущении далеко не одинок.

Что же мешало самым серьезным ученым с облегчением забыть обо всех связанных с Таргумом проблемах и, наоборот, настаивать на полном выводе его из обихода после утраты практической в нем потребности? Только ли чрезмерная раввинская косность и бездумное преклонение перед лишенной живого содержания традицией? Скорее, дело совершенно в другом.

Так и не определившись окончательно в отношении боговдохновенности Таргума (да и не ставя никогда перед собой отчетливо такой задачи), духовные руководители чувствовали, вероятнее всего, даже не до конца осознанную невозможность так просто отмахнуться, избавиться от перевода, ставшего Текстом. Если бы мы могли написать, а они признать фразу «частично ставшего текстом» или «в какой-то степени ставшего текстом», все решалось бы гораздо проще. Но истинные хранители (естественно, одновременно и продолжатели) религиозной традиции не могли не ощущать абсолютности понятия боговдохновенности. И именно это ощущение подвигало их на высказывание, может быть, на первый взгляд, достаточно противоречивых мыслей, на самом деле не оставляя выхода без привлечения принципиально новых подходов. (Естественно, все написанное крайне поверхностно и недостаточно, порой до неточности, да и относится большей частью только к Таргуму Онкелос, но отдельная история Таргума, я бы даже сказал Таргумов, если бы не побоялся обвинения в кощунстве, слишком обширна и далека от нашей темы, потому вынужден ограничиться сказанным, упомянув напоследок о том, что до сих пор Таргум читают по субботам в синагогах йеменских евреев.)

Наиболее красноречивым фактом, подтверждающим вместе и необходимость таких подходов, и их невозможность, явилась история Септуагинты. Несмотря на ее общеизвестность, позволим себе, имея на то определенные основания, кратко напомнить некоторые детали.

Примерно лет за триста до Р. Хр. в еврейской общине египетской Александрии, где господствовал греческий язык, в царствование Филадельфа II Птоломея был сделан перевод Пятикнижия.

И хотя первоначальный текст перевода до нас не дошел, самые древние списки, наверняка не лишенные искажения, относятся к IV веку, но сам по себе факт перевода и даже его датировки особенно не оспаривался, и вовсе не вокруг него шла серьезная многовековая полемика. (Отдельное мнение Генриха Грецца мы здесь приводить не станем, оно может увести нас в сторону от темы, но интересующимся советуем справиться самостоятельно и дополнительно обратить внимание на примечание 5 к III тому «Истории евреев», особенно на ту часть, что начинается словами: «…самаряне в целях оппозиции иудеям сохранили старый шрифт. И действительно, они обвиняли иудеев в ереси на том основании, что Эзра и Зерубавель преобразовали еврейские письмена, увеличили число букв, а главным образом переписали новыми письменами Тору».)

Значительно позже завершения работы над переводом большинство исследователей склоняется к тому, что в начале I века, но для нас это не имеет принципиального значения, некто Аристей (отбросим для краткости все любимые учеными приставки к этому имени типа «псевдо», «фиктивный» и т. п.) написал сочинение в форме послания к своему брату, в котором подробно, от лица очевидца, излагает историю создания Септуагинты. Упомянем без подробностей лишь те факты из послания, что имеют отношение к нашей теме.
Библиотекарь Птоломея Филадельфа обратил внимание царя на ценность еврейского Закона, царь предложил приобрести его для библиотеки, на что библиотекарь логично ответил, что желательно прежде Закон перевести. Птоломей Филадельф согласился и отправил посольство, в состав которого входил сановник Аристей, с просьбой (соответствующим образом подкрепленной, но не в этом суть) к первосвященнику Элеазару прислать переводчиков.

Вскоре Аристей привез в Александрию избранных толковников — 72 человека по списку Элеазара. На острове Фарос за 72 дня они осуществили перевод. Делалось это так: толковники в совместной беседе вырабатывали единый греческий текст, который затем записывал библиотекарь. После завершения труда перевод был зачитан на общем собрании александрийской еврейской общины, получил полное одобрение старейшинами как толковников, так и общины, признан действительным на все времена, а кто произведет в нем прибавление или поправку, подлежит проклятию.

Кроме того, что сам перевод семидесяти (лишнюю пару для простоты отбросили быстро) для уровня филологии того времени оказался чрезвычайно удачным, и Септуагинта, действительно, надолго стала эталоном греческого Текста Пятикнижия, причиной широкого распространения «письма Аристея», еще и придавшей ему дополнительный авторитет, стал пересказ всей истории Иосифом Флавием в «Иудейских древностях»:

«Переводчики с величайшим усердием и трудолюбием стали ежедневно, беспрерывно, вплоть до девятого часа, заниматься переводом… Когда же перевод был по прошествии семидесяти двух дней окончен и записан, Димитрий (библиотекарь) собрал всех иудеев в то место, где происходил самый перевод законов, и прочитал работу громко в присутствии переводчиков. Все собрание выразило одобрение не только мудрым старцам, изъяснившим таким путем законодательство, но и Димитрию… При этом народ просил также дать прочитать закон старейшинам. Тут же все — первосвященник, старшие переводчики и начальники над иудеями — высказали пожелание оставить перевод в таком виде, в каком он сделан, и не изменять в нем ничего, так как он вполне точен и удачен. Все присоединились к этому пожеланию и высказали мысль, чтобы всякий, кто усмотрит в переводе что-либо лишнее, какое-нибудь дополнение или упущение, немедленно справился и указал бы на необходимость поправки; в этом случае они поступили вполне предусмотрительно, ибо таким образом они навсегда гарантировали неприкосновенность и сохранение раз признанного текста».

Впоследствии основное внимание уделялось тому, насколько правдиво само «послание Аристея». Уж как его только не разоблачали. И не был он никаким сановником Птоломея Филадельфа, и вообще жил лет на триста позже, и библиотекарь не тот, и царица не та упомянута, и множество еще всяческих несообразностей. Короче, признали грубой фальсификацией позднейшего времени и так уж запозорили бедного Аристея, что никому в голову не пришел самый очевидный вопрос: а зачем, собственно, явно неглупому, достаточно образованному и, главное, глубоко верующему иудею потребовалось сочинять всю эту историю? Разоблачать требуется злой умысел, замешанный на корысти, но какая же может быть корысть у практически анонимного, даже имя свое ставящего под сомнение автора? В искреннейших же побуждениях стоит разобраться. А они просты и вполне естественны.

(Продолжение следует).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments