Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Category:

Тридцать пятая попытка (2)

(Продолжение).

Возник греческий перевод, которым сразу начали пользоваться иудеи (Септуагинта не только попала в библиотеку царя — экземпляр ее тут же попросила оставить у себя еврейская община Александрии), но является ли этот перевод Священным Текстом или всего лишь очередной и рядовой, пусть весьма профессионально выполненной работой толковников? Вопрос не мог не возникнуть у многих, и только Аристей взял на себя ответственность, пусть и задним числом, придать тексту черты Текста путем заострения внимания на значимости и совершенстве самого процесса перевода.

Большинство исследователей близоруко считает ту часть «послания», где дается подробнейшая характеристика избранным толковникам, прославляются их мудрость и знания, наименее фактически ценной и не имеющей вообще какого-либо значения. Для Аристея же, наоборот, именно в ней был основной смысл, так же, как в большом количестве самих переводчиков. Следовало убедить (а может быть, и убедиться), что Септуагинта максимально лишена случайного, что в ней присутствует то совершенство, та абсолютная законченность и неизменность, которые и делают ее Текстом.

Этого главного в горячем мистическом порыве автора «послания» не понял гораздо более холодный и рассудочный Иосиф Флавий, и в приведенном нами отрывке уже нет упоминаний о проклятии даже замыслившим покуситься на целостность нового Текста, но известный историк со своей позиции также вполне признает произошедшее вполне удовлетворяющим поставленным задачам «гарантировать неприкосновенность и сохранение раз признанного текста».

Однако и Аристей, и уж особенно Иосиф, от которого легенда более всего получила распространение, держались, на самом деле, в предельно реалистических рамках. Они слишком стремились к правдоподобию, и это сыграло с «посланием» злую шутку. Вместо того, чтобы задуматься над его сутью, последующие поколения занялись поиском фактических ошибок и злорадным изобличением фальсификатора.

Нравственный подвиг Аристея в том, что он сделал попытку, но его беда, что попытка была слишком робкой, и если бы она не имела продолжения, то так и осталась бы, хотя важным и любопытным, но всего лишь примечанием к истории библейских переводов. К счастью, этого не произошло.

Весьма характерно и знаменательно то, что мысль Аристея продолжил и развил именно Филон Александрийский с его неприятием «софистов буквоедства». Менее всего он был ортодоксом, и его весьма своеобразные взгляды практически не оказали влияния даже на современный ему иудаизм самого начала нашей эры. Однако экзегетический метод Филона требовал постоянной и непосредственной работы конкретно с текстом, и любое свободное толкование и выявление аллегорических смыслов нуждалось в надежной и авторитетной опоре.

Филон знал еврейский язык и, скорее всего, читал библейский оригинал, но родным для него был греческий, и тот уровень общения с Писанием, который требовался философу, ему могла дать только Септуагинта. Нарушитель мертвого покоя немых букв оказался перед необходимостью сначала придать высший смысл этим самым буквам, потому что иначе получалось, что он интерпретирует интерпретацию. Филон Иудей понял, что история Септуагинты ему необходима, но в изложении Аристея явно недостаточна.

Тогда он довел ее до необходимого уровня совершенства. Толковники не только собираются вместе для согласования своих вариантов и выработки единого, наиболее правильного и адекватного оригиналу текста, но «как вдохновенные, они вещали не различные, а одни и те же имена и глаголы, как будто незримый внушитель подсказывал их каждому».

Необычайно смелый, внешне даже дерзкий, но на самом деле абсолютно естественный, более того, в рамках его системы неизбежный шаг александрийского мыслителя. Иным путем, сколь угодно много авторитетности ни придавай переводу, он не станет Текстом. Требовалось только прямое свидетельство боговдохновенности вторичного акта, и Филон это свидетельство дал.

Естественно, он все придумал. Не сделал и попытки создать иллюзию правдоподобия хотя бы ссылкой на какой-то источник. Но здесь не фальсификации в нашем понимании, не ложь, а нечто вроде реконструкции — исходя из существующего должно было быть так, следовательно, так и было.

Другой вопрос, что такая реконструкция для иудаистской традиции оказалась бесплодной, но тому причины не духовные и философские, а чисто исторические — война, ухудшение отношений между евреями и греками (опосредованно между иудаизмом и эллинизмом) и т. п. Однако для христианства мысль Филона оказалась не только чрезвычайно актуальной, но и в какой-то момент практически необходимой, особенно когда начался спор с евреями, насколько само христианство является исполнением ветхозаветных пророчеств.

Евреи утверждали, что христиане просто неправильно истолковали (то есть 72 толковника всего-навсего неправильно перевели) эти самые пророчества.

Иудаистам было проще, хотя проблемы с оригинальностью текста по-прежнему оставались, на них удавалось пока не обращать особого внимания, одновременно работая над окончательной фиксацией, но принципиальный факт изначальной боговдохновенности в наличии имелся. В конце концов, подробнейше изложенную в 31-й главе Второзакония историю о том, как «Моисей вписал в книгу все слова закона» непосредственно с Божественного голоса, никто не оспаривал.

Христианам, желающим доказать, что поняли как раз все совершенно верно, ничего другого не оставалось, как только ухватиться за идею Филона.

Иустин из Самарии, впоследствии принявший от римлян мученическую смерть и признанный святым, в своей Апологии уже в середине II века пользуется легендой Аристея именно в версии Филона, но самым показательным для нас является написанное, видимо, несколько позже кем-то от имени Иустина «послание к язычникам», явная подделка, но чрезвычайно характерная и имевшая в дальнейшем большое влияние.

Там уже совершенно конкретно и с подробностями описывается, как каждый переводчик получает для себя отдельную келью, чтобы иметь возможность «самостоятельно исполнить перевод». При этом «надзирателям было приказано доставлять им все удобства, но не давать общаться друг с другом, для того чтобы можно было по их согласию удостоверить правильность перевода. Когда же царь убедился, что семьдесят мужей не только обнаружили полное согласие в мыслях, но и выразили их одними и теми же словами и что они нигде ни в одном слове не уклонились от этого полного согласия друг с другом, а сказали об одном и том же одно и то же, он был поражен и признал, что перевод был исполнен по Божьему внушению».

Мы не станем далее углубляться в историю вопроса, хоть и достаточно любопытную, но более ничего принципиально нового нам не дающую, отметим только, что каждый раз, когда требовалось в споре даже со своими, христианскими, «либералами» или «здравыми критиками» настоять на боговдохновенности текста, на протяжении многих веков традиционалисты опирались именно на легендарную версию возникновения Септуагинты.

И когда в XVI веке начали подвергать сомнению подлинность и самого «послания Аристея», и, естественно, последующих его интерпретаций, и когда впоследствии окончательно уверились в том, что это подделка, духовные крохоборы смогли со злорадством уличить Аристея в исторических неточностях, но никто так и не сумел предложить какую-либо иную продуктивную идею боговдохновенности Нового Текста. Причем любого Нового Текста, после давно канувшей в Лету и самой ставшей в какой-то степени первоисточником Септуагинты, Нового Текста, постоянно появляющегося и постоянно требующего основного вопроса, текст он или Текст.

К каким же успехам и выводам пришло стандартное высоконаучное богословие за почти две тысячи лет после пойманного за руку фальсификатора псевдо-Аристея?
С одной стороны, конечно: «Главной чертой, отличающей св. писания Библии от всех других литературных произведений, сообщающей им высшую силу и непререкаемый авторитет, служит богодухновенность. Под нею разумеется то сверхъестественное, божественное озарение, которое, не уничтожая и не подавляя естественных сил человека, возводило их к высшему совершенству, предохраняло от ошибок, сообщало откровения — словом, руководило всем ходом их работы, благодаря чему последняя была не простым продуктом человека, а как бы произведением самого Бога. По свидетельству св. ап. Петра, „никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым“ (2 Пет. 1, 21). У ап. Павла встречается даже и самое слово „богодухновенный“, и именно в приложении к cв. Писанию, когда он говорит, что „все Писание богодухновенно“ (2 Тим. III, 16). Все это прекрасно раскрыто и у оо. Церкви. Так, св. Иоанн Златоуст говорит, что „все Писания написаны не рабами, а Господом всех Богом“; а, по словам св. Григория Великаго, „языком святых пророков и апостолов говорит нам Господь“».

Но с другой стороны, никак нельзя не заметить, поскольку мы люди просвещенные и умные, что эта „богодухновенность“ св. писаний и их авторов «не простиралась до уничтожения их личных, природных особенностей: вот почему в содержании св. книг, в особенности в их изложении, стиле, языке, характере образов и выражений, мы наблюдаем значительные различия между отдельными книгами Св. Писания, зависящие от индивидуальных, психологических и своеобразных литературных особенностей их авторов».

Вот такая обычная, мутная, едва теплая мешанина с откровенным желанием и невинности, и капитала. Впрочем, понимаю, что приведено достаточно простенькое изложение, нынче бытуют много более изысканные и оснащенные всеми последними модными атрибутами изворотливой мысли, но суть не меняется. Вразумительного и, самое главное, искреннего ответа так и нет: вот тот самый конкретный текст, находящийся в данную минуту перед нашими глазами, еврейский, арамейский, греческий, русский, любой, абсолютен ли он, совершенен ли?

Тут не может быть «с одной стороны» и «с другой стороны». «В начале сотворил Бог небо и землю». Можно ли считать, что каждая из букв каждого слова этой фразы дана свыше и лишена малейших элементов случайного и вариативного? Или только с ерами и ятями? Или только на другом языке? Или только напечатанная? Или только написанная? Или только определенным шрифтом (вопрос о шрифте, как мы уже упоминали, тоже в свое время ставился)?

Словоблудие тут не поможет, все предельно просто. Если слово «сотворил» я имею право заменить на «создал», то с таким же основанием могу заменить и все остальные слова, абсолютных синонимов не бывает, а спор о мере их аутентичности находится в плоскости филологической и межличностной и с боговдохновенностью не соотносится.
Бессилие перед невозможностью создания Аристеевой легенды универсального типа и применения привело к трусливому замалчиванию принципиальнейшей проблемы: а существует ли Текст вообще, и если существует, то где находится и как выглядит.

Успокойтесь. Конечно же, Текст существует. Более того, именно сейчас вы его читаете.

На самом деле, ведь никто так и не опроверг утверждение Зенона по поводу черепахи. Да это и невозможно сделать внутри его системы, черепаха все равно успеет отползти. Единственный способ — не обращать внимания на глупости и просто переступить через панцирь.

Найти, открыть, создать или хотя бы зафиксировать и удержать во времени Священный Текст практически нельзя. Попытки сделать это провалились не из-за технического несовершенства, самые современные копии на самых якобы вечных носителях информации не донесли бы первозданный Текст Моисея до нас — так же, как они не донесут существующие сегодня Тексты до наших потомков. Просто потому, что в этом нет смысла. И именно так проявляется боговдохновенность текста.

Нам дано явное указание, причем не в виде некого чудесного проявления, а через скучную бытовую закономерность, — тексты бренны и вариативны, но Текст вечен и неизменен, так как сакральность существует вне его, хотя в нем и проявляется. Мы вынуждены признать или любой Священный Текст случайным, или любой случайный текст Священным.
Чтение — не потребительский процесс, именно оно одухотворяет (или не одухотворяет) написанное. И это не глупый антропоморфизм или пошлый идеализм, а факт, порой плохо различаемый только из-за своей полной очевидности.

Не надо путать Святой Дух с фокусничающими экстрасенсами, он не «заряжает» бумагу, не пропитывает типографскую краску или чернила, все, что он может сделать, — это дать нам зрение и при нашей внутренней готовности и нашем желании помочь данным зрением воспользоваться.

Пассивно, как объект, любая самая информативно пустая газетная заметка не менее сакральна, чем Библия. Ойкумена может погибнуть, и через тысячи лет ученые новой цивилизации случайно обнаружат единственный сохранившийся от нас письменный памятник — обрывок балансовой ведомости молокозавода. Только от них зависит, смогут ли они найти в ведомости ответы на все интересующие их вопросы бытия, потенциально ответы там заложены. Впрочем, все это относится к любому тексту, к любой знаковой системе, независимо от ее материального выражения.

(Окончание следует).
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments