Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

К вопросу о некоторых аспектах художественного творчества Сергея Лазарева

   Пишу сейчас исключительно о личных впечатлениях и эмоциях, прошу не ловить на возможных мелких неточностях.

  

Конец 60-х был временем крайне бурным и любопытным, наивно казалось, увлекательные игры ума совершают какой-то неостановимый прорыв в свинцовой тяжести окружающего, свыше утвержденного сознания, в привычный обиход входили имена Розанова, Бахтина, Выгодского… Одним из властителей дум тогдашнего филологического юношества был Владимир Турбин. Не слышавшим о нем говорить подробнее не смысла, остальным уточнений не требуется.

   Я, сожалению, не могу считать себя формально учеником Владимира Николаевича, хотя и провел некоторое время в одном учебном заведении, где он официально преподавал. Но множество моих друзей, и, особенно, подруг таскали меня на университетские семинары и лекции «мэтра», тогда все было предельно открыто, очень демократично, единственным документом, открывающим все двери, являлся искренне заинтересованный взгляд. И так получилось, что значительная часть бесед, дискуссий, штудий и прочего, бурлившего в студенческой чреде варева, на которых я присутствовал, или даже иногда участвовал, имела отношения к проблеме осознания художником своего, даже не то, что бы места или роли, а именно значения как некой абсолютной ценности мироздания.

   Например, Достоевский прекрасно осознавал, что он гений. Не просто большой писатель, не просто интересный мыслитель, а именно гений, величина отдельная и под общие законы никак не попадающая. Думаю, не столько гениальность Федора Михайловича, сколько вообще право личности на подобное самоощущение являлось тогда предметом особого интереса определенной, особенно молодой, части общества. И мысли и настроения вокруг этого рождались, порой, достаточно далекие от проблем литературы, что, видимо, и сыграло некоторую роль в довольно жестком свертывании всего этого безобразия уже с начала 70-х.

   Но мой разговор несколько о другом. Естественно, как бы эпиграфом ко всем упомянутым темам незримо, но постоянно витало «Exegi monumentum» Горация во многих вариантах, но, прежде всего, конечно, пушкинском. И когда потом нас, ленивых балбесов с переизбытком здоровья, постоянно норовивших смыться в сторону «Ямы» на Столешниковом, изумительная старая латинистка Гита Абрамовна Сонкина заставляла заучивать наизусть знаменитую оду, то про себя повторяли мы, понятно, «Я памятник себе воздвиг нерукотворный», хоть это и мешало запоминанию по слишком большому отличию от латинского подстрочника. А передо мной, при обращении к этому ассоциативному ряду еще и возникала всегда фигура Турбина. Возможно зря и очень субъективно, я не являюсь большим специалистом по творчеству Владимира Николаевича и не проверял свои ощущения анализом его текстов, хотя и читал почти всё опубликованное. А, возможно, не так у и зря, ведь единственный свой, опубликованный уже после смерти роман он так и назвал – «Exegi monumentum».

   Давно умер не только Турбин, но и очень многие из студентов, с открытыми ртами ловившие каждое его слово больше сорока лет назад. Но тема ощущения творцом своей роли, места и значения в истории духа, тема оставленного следа и воздвигнутого памятника, в той или иной степени, как и во времена Горация, и, наверняка, до него, несомненно, присутствует, и будет присутствовать всегда там, где существует этот самый дух, где не умерло творчество, и пока жив хоть один истинный художник. И никуда никому не деться от пушкинского «И долго буду тем любезен я народу…», а уж чем любезен, что останется памятником, что «прах переживет», а что «тленья не убежит» каждому, ощущающему значение своего творчества, дано решать по-своему…

   Сегодня я поздно пил утренний кофе «после вчерашнего». Привык делать это под какие-нибудь телевизионные новости, но то ли к этому времени уже все закончились, то ли следующие еще не начинались, но ничего более их напоминающего, чем милая интеллигентная физиономии Бориса Ноткина, мне при переключении каналов не попалось. Он брал интервью у Сергея Лазарева.

   Я в нынешней снобистской манере не стану притворяться, что не знаю, кто это такой. Я не просто знаю, что существует такой современный эстрадный певец, но даже, по-моему, несколько раз слышал что-то из им исполняемого и, поскольку, особо не запомнил, значит, оно сильного отвращения у меня не вызвало. И вот, первая фраза, которую я услышал от Сергея Лазарева в момент включения телевизора, звучала, примерно, так «Надеюсь, в памяти народной я останусь качественным исполнением музыки»… Смысл сказанного певцом дошел до меня не сразу. Но, как только дошел, я стал медленно сползать со стула прямо с чашкой горячего кофе в одной руке и дымящейся сигаретой в другой.

   О tempora, о mores!

 

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments