Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Земля О. (Звёзды Давида). Продолжение четвертое

(Начало здесь)

При всём уважении к сообразительности и хорошей памяти читателей, попрошу ещё раз сосредоточиться на последнем эпизоде предыдущей главы.

Сначала стоя на вершине Табора, потом спустившись в свой лагерь у подножья горы, Наполеон якобы рассуждает, а потом, через десятка полтора лет подробнейше описывает эти свои рассуждения, стоит ли ему брать Дамаск, приводя множество аргументов «за» и «против».

Но если отбросить мелочи, которые имеют какой-то явно излишний, чуть ли не оправдывающийся оттенок, столь не характерный для данного автора, то главная фраза, с которой даже многие прошедшие годы не сумели стереть налет проступившей эмоциональной искренности:

«Разумно ли поручить Клеберу с 3000 человек овладение большой столицей с населением в 100 000 жителей, наиболее злобных на всем Востоке?»

Ну, сто, не сто, да и никто тогда и там особо не считал, но тысяч восемьдесят-девяносто многие даже местные источники называют. Однако относительно особой злобности его жителей, это уже от каких-то иных, прорвавшихся по касательной чувств, похоже, относившихся совсем к иному.

А вообще-то Дамаск в то время был всего лишь довольно захолустным городком империи, сам по себе никакого, в том числе и стратегического, значения не имел, потому никак специально не укреплялся и не вооружался, и в данном случае был использован исключительно как пункт накопления определенных сил против французов, исходя из краткосрочных и чисто тактических соображений.

Но именно эти силы только что Наполеон разгромил в пух и прах (и все-таки, под влиянием неистребимой тяги к объективности, опять не могу удержаться от ссылки на мнение одного очень уважаемого мною исследователя, относительно качества и численности этих самых сил: «Между тем беглые из Египта мамлюки с толпой, наскоро набранной дамасским пашой, спускались по Антиливанской долине, чтобы атаковать осаждавших. Это был тот 20-тысячный корпус, если только можно назвать корпусом подобный сброд, который был разбит французами в равнине Эздрелонской, в виду Фавора, именем коего названа эта битва в поэтической реляции Бонапарта»).

Клебер мотается по окрестностям, добивая последние остатки этого «корпуса», ворваться на плечах отступающих в пусть и относительно многонаселенный, но совершенно не готовившийся к обороне город – не самая сложная задача, которую в своей жизни решал генерал. Так что слова «взятие Дамаска могло произойти самое позднее на завтрашнее утро» не являются пустой похвальбой. Хотя непосредственно от Табора туда сто с небольших километров, но мы не знаем, какую уже их часть проделали передовые отряды, так что здесь Бонапарту виднее.

А между тем, как я уже подчеркивал, точно ни таком же расстоянии в противоположном направлении находится Иерусалим. Где, если считать с десятого марта, дня принятия решения идти на Акр, уже пару недель как должны были быть французские войска. Там каких-то уж исключительно озлобленных нет, в принципе народу горстка.

К этому моменту любые оговорки и отговорки относительно каких-то переговоров с «иерусалимским агой» выглядели уже вовсе смешно, по морально-пропагандистскому эффекту столь блистательно выигранное сражение в Ездрилонской долине, вне зависимости от его реального военного значение, которое тоже, несомненно, было, полностью и превышало и затмевало любые неприятности у Акра, войска в походном состоянии, со всех сторон дело на мази, проблем никаких. Но Иерусалим в позднейших мемуарах даже здесь не упоминается.

Через день Наполеон располагается в монастыре близлежащего Назарета, осматривает достопримечательности, прогуливается по окрестностям, занимается какими-то бытовыми мелочами на сержантском уровне, короче, демонстративно валяет ваньку.

А чего ему там вообще делать? И вправду принимать решение о взятии Дамаска? Да если бы ему требовалось на подобное три с лишним дня, это был бы не Наполеон, мы бы о нем сейчас и не вспоминали.

Чего ждет этот человек? Столь демонстративно публично рассуждающий о всякой околохристианской мишуре, изображающий знатока и ценителя, на самом деле абсолютно ни во что не верующий кроме себя, крайне скептически относящийся к Иисусу, считающих единственно приличным и достойным из всех библейских персонажей Моисея, при всём этом крайне внимательно и уважительно воспринимающий любые пророчества, и предзнаменования, какого результата и от кого он добивается?

Он может захватить Дамаск, но придумывает, почему это не нужно делать. Он может пойти в Иерусалим, и тут уже никаких препятствий даже не нафантазируешь. Но Дамаск ему даром не нужен, а разрешения на Иерусалим по-прежнему нет.

И к двадцатому Наполеон возвращается к Акру, понимая, что лишь там возможно получить ответ. Вернее, что только взятие Акра и будет ответом.

После чего пишет (да пишет, пишет, как бы не пытались специалисты выдать это за подделку) ту самую прокламацию «к евреям», где определяет местом своей штаб-квартиры Иерусалим. Передает её для доставки оказией в Париж Жан-Батисту Перре, который там постоянно ошивается неподалеку, стараясь особо не попадаться на глаза англичанам. Контр-адмиралу, чьи корабли буквально только что прямо перед носом Сиднея Смита умудрились привезти Наполеону много всего полезного, вплоть до шести отличных осадных пушек крупного калибра с обильным боезапасом. И берется за крепость уже всерьез.

Бонапарту позарез нужен, наконец, ответ, и он полон решительности его получить, как обычно, не принимая от кого бы то ни было такой, который его не устраивает.

Подтягиваются все возможные силы, начинается почти двухнедельная упорнейшая «траншейно-минная» операция, задействованы профессионалы самого по тем временам высочайшего, практически мирового уровня, саперы демонстрируют чудеса инженерного искусства, множество раз кажется, что вот-вот, но постоянно мешает какая-то досадная мелочь, и задуманное срывается вместе со сделанным.

Хотя внешне может создаться впечатление, что всё благоприятствует. Даже нелепое ранение и последовавшая за ним в конце апреля смерть Каффарелли, хоть и очень расстраивает Бонапарта, но не представляется такой уж роковой потерей. Великолепно подготовленная главным инженером армии команда остается и работает безупречно.

К тому же, как бы в компенсацию, первого мая внезапно «от солнечного удара» (в истинных причинах сейчас разбираться не станем, возможно, вспомним позднее) умирает Антуан де Филиппо «лучший недруг» с юности, единственный человек в Акре, которого Наполеон ценил как профессионала войны (к Сиднею Смиту относился с большим уважением, но только на море, а местных «чурок» в качестве специалистов не воспринимал вовсе). «Полковник Даглас заменил Филиппе, но он не унаследовал ни его образования, ни его знаний».

Больше никто и не что не может помешать. К четвертому числу заранее проделанная брешь во второй башне крепости подготовлена для штурма, стена между главной («большой») и второй башнями сравнена с землей, у оборонительного рва заложена взрывчатка…

Пятого мая «утром должен был начаться генеральный штурм. Успех казался несомненным». Эта фраза, хоть и сказанная много лет спустя, а вернее, от того, что сказана постфактум, когда результат давно известен и бесчисленное количество раз проанализирован, в устах Наполеона дорогого стоит. Он подобным никогда не бросался. Если несомненно, то несомненно, а уж если успех, так успех.

И опять всё срывается из-за чепухи. Штурм переносят на девятое. Но на рассвете седьмого французы видят в море несколько десятков кораблей и понимают, что это идет та самая «Родосская армия», которую столько времени с почти уже затухшей надеждой ждали осажденные.

Правда, погода стоит тихая, лишь с берега дует легкий ветерок, так что, судя по всему, подмоге раньше, чем через сутки не добраться. И Наполеон дает приказ на штурм.

Он не просто разозлился. Он взбешён. Этого с ним не было никогда, не до, не после, вплоть до Ватерлоо. Так, позволить себе иногда, и то не слишком часто, в любых иных ситуациях, это великому человеку, естественно, не возбраняется. Но чтобы на поле боя? Извините, об этом не могло быть и речи.

А здесь сорвало все тормоза и предохранители. Какие уж там инженерные ухищрения и контрфортификационные технологии. Бонапарт бросает в атаку отборные колонны лучших на тот момент солдат планеты.

Штурмовая бригада Ласкаля вцепляется мертвой хваткой в раздолбанную практически до развалин «Большую» (которая ещё и «Страшная») башню, рядом прорывается через ту самую брешь во «второй» отряд головорезов надежного, как боевой топор, Франсуа Рамбо, рыцаря ордена Людовика Святого, почти сорок лет шедшего от солдата до генерала, сзади их прикрывает пехота легендарного будущего маршала Империи Жана Ланна. Французы уже в городе, их даже чисто теоретически ничто и никто не может остановить, Акр обречен, и счет идет если не на минуты, то на считанные часы.

Но проходят эти часы, крепость не взята, Рамбо убит, наступает вечер, меняется ветер и «Родосская армия» начинает высаживаться на берег. Однако Наполеон так пока ничего и не осознает.

Тут, кстати, ещё одна мелкая оговорка относительно цифр и знатоков. А сколько вообще человек было в той «Родосской»? Про транспортирующие её корабли обычно называется цифра тридцать-сорок, тоже, точность ещё та, тем более, вовсе никто толком не помнит, что это за корабли, от Родоса можно приплыть хоть на корыте. Сам Бонапарт несколько раз обозначал прибывшие силы турок как «дивизию». Не самое типичное формирование для его собственной армии и уж совсем чужеродное для турецкой, скорее всего Наполеоном используется некое приблизительное, даже почти «образное» наименование.

Но в любом случае, в понимании французов дивизия это было что-то примерно от семи до десяти тысяч человек. И, если добавить некоторые дополнительные косвенные свидетельства, то первая цифра тысяч в семь выглядит наиболее правдоподобно отражающей число солдат высадившейся тогда в Акре части «Родосской армии». Смешно для генерала, только что легким щелчком прибившего втрое большую «Дамасскую».

Тем более осаждённые с новоприбывшими, кажется, сами делают всё возможное для собственного разгрома. Совершенно ещё не понимая, с кем имеют дело, просто по факту, что их больше и вообще, они «спасители крепости со свежими силами», идут в лоб на французов одновременно и из порта, и из центра Акра.

Вот самый, что ни на есть, умный поступок. Один отряд Наполеон окружает и целиком берет в плен три тысячи даже толком не успевших сообразить, что с ними произошло великих воинов Аллаха. Другие тысячи три нарываются на методичные батальонные залпы, чередующиеся с хирургически выверенными штыковыми атаками, чего они не только не видели, но даже себе никогда не представляли, и остаются убитыми по плацдармам и траншеям. В крепость удалось вернуться потрепанной паре тысяч. И где после этого та самая «Родосская армия»? Остается зачистить крепость и забыть всё это, как страшный сон.

Да и какая там крепость? Она радолбана вдребезги. (И вновь не могу сослаться на уважаемое мною мнение о мощности крепости и силе её гарнизона даже ещё до начала осады: «Все же приготовления его [Джаззара – А.В.] к войне состояли в том, чтобы… окончить и кое-как исправить начатые Дахиром укрепления Акки, созвать в этот город своих отчаянных босняков, албанцев, курдов, магрибинов, которых ватаги периодически опустошали пашалык»). От основных башен одни названия, контрэскарпы взорваны, ключевые куртины сравнены с землей, у гарнизона потери, как там не высчитывай пополнение и не мухлюй с цифрами, но по-любому выходит не меньше, чем тысяч десять, и моральное состояние после двух с лишним месяцев осады понятно какое. А дополнительной помощи в ближайшие дни точно больше никакой не предвидится. Всё, приехали.

Семь раз без минуты передышки бросается в атаку со своей бригадой герой ещё Тулона и Арколя Луи-Андре Бон. Несколько дней не выходит из боя один из немногих в жизни действительно близких друзей Наполеона, его адъютант, будущий дивизионный генерал и обергофмаршал двора императора, тогда ещё полковник Жерар Дюрок. В первых рядах штурмующих творит чудеса, не ведающий пока свой судьбы генерал-полковника и вице-короля Италии капитан Эжен Богарне. Час за часом, день за днем Бонапарт бросает в эту убогую и обреченную топку цвет нации, элиту самой боеспособной армии мира.

Десятое мая. Одиннадцатое. Двенадцатое. Так какие же такие важнейшие и принципиально «новые данные о положении дел республики» Бонапарт получил тринадцатого, которые «побудили снять осаду»?

А никаких. Враньё это всё и неловкое фантазирование. Антуан де Филиппо, на некие разговоры с которым «у траншей» неоднократно навязчиво намекалось Наполеоном, якобы поставлявший информацию о происходившем во Франции, уже пару недель, как мертв. Любые пленные, что арабы, что турки, что прочая попутная экзотика, ничего не могли знать о ситуации в Европе. Контр-адмирал Перре находится далеко, ему соваться близко к побережью у Акра, где в тот момент столпилось столько вражеских судов, даже в бреду привидеться не может. Неоткуда и не от кого получать никаких «данных».

Хотя они, конечно, поступают, но совершенно иного рода и из иного источника. Ядро попадает в Бона, ранены Дюрок и Богарне, погибают и выходят из строя один офицер за другим, а крепость так и не взята. Она давно уже ну, никак, не по каким причинам и ни в каком случае не могла устоять. Но стоит. Такого никогда не бывало до, и не будет после.

Позднее Наполеон пытался это формулировать с некоторой надменной и слегка пафосной отстраненностью: «В то время я уже научился понимать голос судьбы. В Египте я часто с ней разговаривал. И порой даже в мелочах ощущал ее заботу… И тогда, у Аккры, я сумел понять голос судьбы. Я спросил себя: отчего я не могу взять жалкую крепость?» Но всё было гораздо проще и откровеннее.

Он задавал вопрос. Он сделал всё возможное для сил человеческих, чтобы получить ответ. И получил этот самый ответ в самой для него понятной и категорической, не допускающий никаких двусмысленных толкований форме. Сен-Жан д’Акр не взят. Точка.

Правда, никто никогда не сможет упрекнуть Наполеона, что он скушал этот ответ тихо, покорно и безропотно. На следующий день, четырнадцатого мая, аккуратно установил всю свою артиллерию вплоть до последней полевой пушечки, и сорок восемь орудий шесть дней с максимально возможной по техническим параметрам непрерывностью и скорострельностью колошматили по крепости, пока не израсходовали весь боезапас, так удачно недавно пополненный Перре.

Джаззар, несколько раз за это время попрощавшийся с жизнью, уныло сидел на развалинах своего дворца, вспоминал со смутной надеждой, что вообще-то Ахмедом он не родился, оглядывал результата бомбардировки и только ждал, когда кончится весь этот ад и можно будет, наконец, сдаться. Но Бонапарту больше ничего было не нужно в этом проклятом Акре. Он ушел.

Уже двадцать четвертого мая французская армия ночует в Яффе. Второго июня доходит до Аль-Ариша. Четырнадцатого Наполеон в Каире. Он ещё вспомнит этот путь на старой смоленской дороге, но тогда ему на всё наплевать, неудачная страница перевернута и не до рефлексии, надо как можно скорее переходить к следующей главе.

Тут, правда, очень для себя неудачно и не вовремя под руку попался запоздавший с остальной частью «Родосской армии» к разборке у Акра, действительно сераскир этого грозного соединения, Саид Мустафа-паша. Он, видать, решил, что и ему требуется толика славы победителя над французами, случайно практически целиком доставшаяся недосераскиру Джаззару. И высаживается тысячью с двадцатью своих доблестных воинов на том самом мысе Абукир, подле которого в прошлом году Нельсон разгромил французский флот. Саид захватил форт, собираясь тоже показать Наполеону кузькину мать.

Про этот эпизод и рассказывать неудобно. Бонапарт вообще не стал париться. Взял тех, кто оказался рядом, там и восьми тысяч не набралось, и на ходу, толком не повернув голову в сторону этого безобразия, смахнул нелепую помеху, с минимальными собственными потерями просто утопив большую часть великой «Родосской армии». Даже не хочет посмотреть, чем там дело кончится, поручает Ланну добивать форт и едет в Александрию.

Между прочим, Наполеон оставляет Клеберу немалое хозяйство. Несколько десятков тысяч солдат и офицеров на чужой и уже после Каирский волнений ясно, что не самой дружественной территории. Множество штатских самого разного предназначения, от администраторов до ученых. Ещё большее количество местных, перешедших на службу всякого рода к французам. Там, короче, всего и всякого немерено. Хорошо бы как-то пообщаться поподробнее, передать дела…

Не, ничего здесь больше не нужно, к чертовой метери, всё по боевому барабану. Бонапарт не находит нужным даже просто лично встретиться с Жан-Батистом. Он оставляет ему письменный приказ о передаче полномочий, типа, как надоевшей любовнице, не желая её лишний раз видеть, записку в стиле «не жди и не ищи». Adieu.

Девятнадцатого августа фартовый и недаром выбранный именно за это качество контр-адмирал Онорэ Гантом докладывает Наполеону, что всё готово к отплытию. В девять вечера двадцать четвертого крохотная флотилия берет курс на Францию.

Нам же остается попытаться найти ответы всего на два вопроса, которые постоянно в той или иной форме возникали в течение повествования.

Первый более классически риторический, из оперы «а зачем, собственно, приходил, может сказать чё хотел?».

А вот второй уже совсем утилитарный и практический. Что же произошло в Яффе на первой неделе марта, после чего оказался закрыт путь на Иерусалим, и на горизонте нарисовался этот самый подлый Акр, о котором до того и мысли никакой в помине не было?

(Продолжение следует).

Tags: Земля О
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments