?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(Начало здесь)

Ранним утром седьмого марта они сидели на берегу тогда ещё спокойного моря, неподалеку от городской стены Яффы, и медленно чернели от надвигающего ощущения предстоящего.

Ножные кандалы и более легкий их вариант, позднее превратившийся в современные наручники, не входил в штатное комплектование обозов французской армии, во всяком случае в необходимом для данного случая количестве. Поэтому руки и ноги были связаны обычными веревками, но достаточно крепко и надежно.

Я тоже иногда присаживался у воды в тех местах. Это чуть левее и дальше нынешнего «русского» рыбного ресторана, если смотреть на горизонт. Хорошие места. Тихие и красивые.

Пленные в основном действительно были албанцами и янычарами. Не стану сейчас заниматься лишним школярским просветительством, кто подзабыл, сам сможет освежить память и посмотреть, чем они отличались от мамлюков, которые ещё и мамелюки. Но попадались и другие. Самые разные. До конца Османской империи оставалось ещё сильно больше века, однако пестрота и разнородность воинства по всем параметрам явно намекала на распад, особенно начавший проявляться после смерти Сулеймана I, на мой взгляд совершенно нелепо прозванного Великолепным. А с тех пор минуло уже двести с лишним лет. Это много.

И всё же, прежде чем продолжить разговор о тех крайне странных событиях, что произошли за последующие три дня, дабы потом уже точно более не отвлекаться, перенесемся в одиннадцатое марта. Именно та дата, которая часто стоит в скобках после названия картины «Бонапарт навещает больных чумой в Яффе»

В постоянном, уже помянутом нами, создании бренда «Наполеон», кроме слова во всех его устных и печатных вариантах, немалую роль играло и изобразительное искусство.

Стандартную и официальную парадно-портретную часть мы сейчас оставим, но и батально-сюжетная составляющая там не может не впечатлять. Однако всем прекрасно известно, насколько, мягко говоря, она порой бывала далековата от документалистики.

Вот, например, красивейшее изображение Жана Луи Давида, где великий полководец на роскошном скакуне покоряет перевал Сен-Бернар. В принципе, вранья особо никакого. В Италию Бонапарт шел именно таким путем. Но выглядело это несколько иначе.

Солдаты тонули в снегу, волокли пушки на санях, ни одно другое животное не выдерживало, у Наполеона был мул из местных, но и на нем он несколько раз наворачивался, чуть однажды окончательно в пропасть не сорвался. И обмороженных трупов по склонам оставил немерено.

Так что, согласимся, картинка не совсем соответствует реальным фактам (я и в данном случае, и к последующему относится, без малейшего упрека или тени иронии, искусство же и большое, а не пошлая фотография).

И это ещё одно из самых близких к правде полотен. У того же Давида на изображении коронации Наполеона присутствовала матушка императора, которой в реальности не было по принципиальным соображениям, сам Бонапарт выглядел несколько выше, чем на самом деле, а Жозефина помоложе.

Франсуа Жерар из битвы при Аустерлице сделал такую лубочно-оперную постановку, что, не зная ситуации и контекста, можно было бы воспринять её не просто пародией, но и весьма злой, позднее за такое имелся шанс и огрести.

Ещё кое-что нередко проскальзывало эдакого рода, но всех, конечно переплюнул Жан Антуан Гро со своим взятием Аркольского моста. При том, что живо еще было немало народу, прекрасно знавшего, что и Наполеон до самого моста не добежал минимум метров двести, скатившись в низинку и застряв там в топком грунте самым нелепым образом, и вообще тот мост французами вовсе взят не был.

Поэтому, глядя нынче на, пожалуй, наиболее мощную по эмоционально пропагандистскому воздействию работу того же Гро, у нас обычно называемую «Наполеон посещает больных чумой в Яффе», некоторые особо не твердые в убеждениях и вере могут заподозрить, что и этих самых чумных Наполеон никогда не посещал.

Да что там подозрения, я встречал и вовсе уверенные утверждения, будто он тогда на самом деле только к врачу заходил, чтобы передать тому то ли готовый напиток, то ли опиум для такого напитка, при помощи которого можно было бы отравить несчастных, дабы не мешали и не заражали. Но это уже от полной невежественной паранойи и путаницы всего возможного.

Хотя, действительно, и сама картина, и легенда, что легла в её основание, возникли не просто так. Не в тот раз, а уже через два с лишним месяца, на обратном пути из Акра, проходя через Яффу, Наполеон обнаружил, что там ещё остался примерно с десяток больных, которые ни то ни сё, то есть, больше, конечно уже «сё» и шансов выжить никаких, но почему-то с отбытием задерживаются.

А он уходил уже окончательно, гарнизон и все службы сворачивались, и что делать не очень понятно. И с собой брать нельзя, и оставлять как-то не слишком красиво, могут прийти головорезы Мясника и надругаться, и задерживаться, дожидаться, пока всё разрешится естественным путем, тоже никакого желания. Вот Бонапарт и предложил доктору дать болезным такую дозу опиума, чтобы они поскорее отмучились. Врач возмутился, мол, как можно с подобным ко мне даже подкатывать, Гиппократ не позволяет, и всё такое прочее благородное.

Чем там на самом деле история закончилась – дело довольно темноватое. Свидетели, в том числе и сам главнокомандующий, впоследствии давали несколько скачущие показания. То ли в арьергарде был оставлен Мюрат с аж пятьюстами всадниками, которые дождались, пока умер последний чумной, то ли страдальцы действительно попали в руки янычар, и те их чуть ни живьем сожгли. Но, я думаю, скорее, всё само собой рассосалось и к обреченным никто особо не лез, «турки» при всей их диковатости были не полные придурки, а больные умерли сами, уж действительно очень плохи были.

Можно, конечно, привести ещё множество самых якобы подтвержденных вариантов и как будто документальных свидетельств случившегося, но давайте попробуем следовать уже в какой-то мере сложившейся у нас традиции и обратимся к наиболее положительно-пристрастному в отношении Наполеона, обдуманному годами, выверенному с прицелом на широкое общественное мнение и составленному спустя годы тексту, дабы избегнуть малейших подозрений и упреков в обвинительном уклоне:

«Был отдан приказ выступить 27-го (мая – А.В.), но в час ночи адъютант Валетт, совершивший обход складов и госпиталей, чтобы проверить окончание эвакуации, доложил, что он еще нашел в госпитале 11 больных. Спросив у дежурного хирурга, почему их не эвакуировали, он услышал в ответ, что это больные чумой, что совет по делам эвакуации не признал их транспортабельными и что к тому же им остается жить не более суток. Но эти несчастные, увидев, что их хотят оставить, требовали, чтобы их лучше убили, чем предоставили жестокости турок; адъютант добавил, что дежурный хирург просил разрешения оставить подле каждого из них дозу опиума, которой они смогут воспользоваться в случае надобности. Немедленно были вызваны начальник медицинской службы Деженетт и главный хирург Ларрей; они подтвердили невозможность эвакуации зачумленных. Стали обсуждать вопрос о том, уместно ли разрешить хирургу оставить в распоряжении этих несчастных опиум. Деженетту это было противно. "Я имею право предоставлять больным только то, что может их излечить", – сказал он. Другие считали, что уместно поместить опиум в пределах досягаемости этих несчастных, что нельзя отказывать другому в том, что было бы желательно для тебя самого. "Я всегда буду готов сделать для моих солдат то, что я сделал бы для родного сына, – сказал Наполеон, – однако, поскольку в течение суток они должны умереть естественной смертью, я выеду только этой ночью, а Мюрат с 500 кавалеристами останется до двух часов пополудни завтрашнего дня". Он отдал хирургу, остававшемуся с арьергардом, следующий приказ: если к моменту отъезда последнего они еще не умрут, поставить у их постелей опиум, указав, как воспользоваться им в качестве единственного средства избавить себя от жестокостей турок».

В общем, согласитесь, всё довольно складно, можно принять и эту версию, хоть в ней и звучит легкая нотка неубедительности, но она ничуть не хуже прочих, да и, честно, говоря, какими-то очень принципиальными моментами от них не отличается. Однако уже здесь возникают некоторые вопросы.

И среди них как будто главный, так всё же выполнил кто-то из врачей тот приказ, если его в результате споров и получил, оставили у постелей умирающих смертельную дозу опиума? А если оставили, то смогли ли те ядом воспользоваться? Но тут темнилово слишком явное (да хоть вспомним ещё одну из будто бы из первых, ну, вторых, уст версий: «и раненые были оставлены. Как я и предполагал, через несколько часов все они были перерезаны»), однако лично мне прежде всего любопытно иное, не очень ясно, зачем главнокомандующий вообще со всем этим изначально полез к докторам.

Деженнетт, которого в данном контексте не раз поминал Наполеон с легким, а иногда и не очень, раздражением из-за его как бы излишней щепетильности и слишком прямолинейно понимаемого врачебного долга, это тот самый Рене Николя Деженетт-Дюфриш, уже тогда один из самых авторитетных докторов Франции, в скором будущем профессор медицинской физики и гигиены, а потом и главный военно-медицинский инспектор империи.

А Жан-Доминик Ларрей и вовсе выдающийся гуманист, чуть ни родоначальник всей современной полевой хирургии, во всяком случае «летучих лазаретов», столь много жизней спасших впоследствии солдатам всего мира, до него точно толком не существовало, человек уникального личного мужества, это именно из-за него Веллингтон при Ватерлоо отдал приказ прекратить огонь в сторону врача, собственноручно вытаскивающего раненых с поля боя.

То есть оба перспективнейшие тогда светила европейской медицины. Какого дьявола было требовать от них публичного нарушения всех и всяческих мыслимых врачебных норм, моральных норм и правил, ставивших по сути крест на профессиональной репутации, не говоря уже о карьере? Что, он сам не мог, раз уж такой и смелый, и чувствительный, оставить «на достижимом расстоянии от умирающих», как он это впоследствии формулировал, необходимый раствор? Всё же, будем откровенны, для боевого генерала в критической ситуации такой поступок имеет несколько иной оттенок, чем для врача. А если уж и давать подобный приказ какому-то безымянному персоналу, почему не сделать это втихую, зачем устраивать громкий базар с руководством медицинской службы?

Для ответа позволю себе добавить ещё одну небольшую цитату будто от лица Бонапарта, возможно, и имеющую чуть более откровенно творческий налет, но тоже никак не злонамеренно антинаполеоновскую:

«Впоследствии я часто размышлял об этом случае с точки зрения морали, спрашивал у многих людей их мнение на этот счет, и мне думается, что, в сущности, все же лучше дать человеку закончить путь, назначенный ему судьбою, каков бы он ни был. Я пришел к этому выводу позже, видя смерть бедного моего друга Дюрока, который, когда у него на моих глазах внутренности вывалились на землю, несколько раз горячо просил меня положить конец его мучениям; я ему сказал: "Мне жаль вас, друг мой, но ничего не поделаешь; надо страдать до конца"».

Один из немногих действительно реальных друзей Наполеона (последний раз делаю оговорку «насколько это в принципе было возможно»), гран-маршал его двора, к тому времени уже и герцог Фриульский, Жерар Дюрок погибал от шального снаряда во время малозначительной арьергардной стычки в восемьсот тринадцатом. И находился он в этот момент не рядом со своим генералом Бонапартом, а в свите Императора Французов.

Народу было не очень много, но и там, и в непосредственной близости располагалось вполне достаточно людей, в том числе значительно нижестоящих по отношению к Дюроку, вплоть до самых рядовых солдат, которым можно было если не приказать, то хотя бы попытаться приказать прекратить невыносимые мучения выстрелом или ударом клинка.

Но Жерар Кристоф Мишель прекрасно понимал (вот ведь, кстати, весьма любопытно, вряд ли меня можно заподозрить в идеализации тогдашних моральных устоев, нравственных принципов и прочего подобного высокодуховного, дерьма и самой кровавой подлости имелось, как всегда и везде, в избытке, а тут ещё и с поправкой на многолетнюю большую войну, уходящую корнями в жуткую революцию, но, согласитесь, существовали ещё в определенных кругах некоторые понятия, нынче почти недоступные и практически утраченные), что даже пытаться приказать нельзя, а попросить можно только самого императора. Нет права взгромождать такую моральную ношу на кого-либо иного в подобной ситуации.

Но почему Наполеон отказал другу в последней просьбе, обрек того на невыносимые предсмертные страдания, спрятавшись за сочащейся фальшью и лицемерием фразой, неужели был настолько под властью формальных правил или наоборот, полностью уже потерял способность к сочувствию?

Нет, конечно, не надо демонизировать даже демонов, им своего хватает без дополнительной накрутки. Всё проще и на самом деле, уверен, сам Дюрок полностью осознавал тщетность своей мольбы и в глубине души, даже если в том состоянии был способен на обиду, то не воспользовался этой способностью в отношении друга.

Хотя картинка могла получиться чрезвычайно выразительной и красочной. Давид бы ухватился за подобный сюжет зубами. Великий человек с великой борьбой великих чувств на великом челе наводит пистолет (или шпагу, тут ещё нужно подумать и решить, какое композиционное решение будет более эффектным) на своего друга, который протягивает к нему руки в не менее великом последнем эмоциональном порыве… Что может выглядеть прекраснее и благороднее?

Однако дураков нема, Наполеон прекрасно понимал, что понятия о благородстве, случается, меняются, во всяком случае любые чувства точно тускнеют, подробности и конкретные нюансы забываются, осадок же всегда остается и являет краеугольным камнем любой исторической репутации. А Бонапарт к этому делу относился очень щепетильно. То есть, всё понятно, и нет проблем потом объясниться с самыми положительными для себя оттенками, но знаете ли, ложечки найдутся… Короче, нет смысла и очень не хотелось рисковать остаться в грядущем человеком, собственноручно убившим верного друга.

Куда выгоднее потом заказать надгробье с надписью: «Здесь генерал Дюрок умер на руках своего императора и своего друга», в которой нет ни слова правды, а всего лишь стандартный до пошлости образ, но зато не подкопаешься и лишних гадостей не напридумываешь. (Когда в 1815 Наполеон, нафантазировав нечто до невероятности странное, планировал уехать в Англию в качестве частного лица и политического беженца, он выбрал себе фамилию Дюрок. Не знаю, почему именно сейчас вспомнил этот мелкий штрих, вернее, прекрасно знаю, но объяснять сейчас не вижу смысла).

И точно по той же причине он хотел всю ответственность за отравление или уж при любом раскладе за идею отравления больных переложить полностью на Дженетта (к Ларрею, судя по всему, после первого полученного отпора он даже не стал соваться) и был явно недоволен, что затея слишком явно не удалась и полностью дистанцироваться не получилось.

Однако вернёмся к совсем уже несомненным фактам, в любом случае через некоторое время нехорошие слухи стали распространяться. Уж не знаю, кто первый разболтался, Луи Бурьен по злонамеренности после ссоры (уж простите, это я так, для краткости) с Наполеоном, какой из докторов по прекраснодушию, ещё кто по собственной мелочной причине, но некие намеки на предложение с отравлением появились. Вот тогда-то, в восемьсот четвертом, ответом на клеветнические измышления и стала картина Гро «Bonaparte visitant les pestiférés de Jaffa».

Но за два с лишним месяца до только что описанных мутноватых событий, одиннадцатого марта девяносто девятого Наполеон действительно к больным заходил, и речи там ни о каком морфии, конечно, не шло за полным в той ситуации отсутствием надобности. Однако и пальцами в чумные бубоны Бонапарт, естественно не тыкал (что, кстати, само по себе особой дополнительной опасности не представляло, просто тогда об этом ещё не знали), совсем уж глупостями заниматься смысла никакого, но вот сам факт посещения ему был нужен, чтобы не возникла паника, он таким образом подтверждал собственное заявление (впрочем, и докторами не сильно опровергаемое), что никакая это не чума, а некая «бубонная лихорадка», которая или совсем не заразная, или поражает лишь «трусов, которые её боятся».

Относительно официально и то очень сквозь зубы французы вообще признали наличие чумы только месяца через два, а тогда было не до логики и медицинских тонкостей, следовало поддержать боевой дух солдат, что Наполеон успешно и сделал. Всё же вместе взятое никак не преуменьшает его реальной при этом и смелости, и на грани безрассудства веры в собственную неуязвимость во имя великих целей.

Но свой великий подвиг гуманизма с visitant les pestiférés Наполеон совершил одиннадцатого. А ещё девятого никакой чумы в помине не было. Она появилась только во второй половине дня десятого. Как-то слишком быстро и резко, в полную мощь. Это что, вообще, нормально и обычно?

(Продолжение следует)

Метки:

Profile

вторая
auvasilev
Васильев Александр Юрьевич
http://vasilev.su

Latest Month

Октябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
Разработано LiveJournal.com
Designed by yoksel