Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Первая перемена

Меня почему-то всегда до слез возмущала, удивляла и оскорбляла фраза: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идёт на бой!» Видимо, я слишком рано первый раз прочел эту книжку, как и многие другие, но сейчас не о том. Просто вспомнилось.

Мне лет десять, может, немного больше. Заканчивается первый урок, в классе довольно сыро и прохладно до ознобливости, за окном ещё толком не рассвело, какая-то темно-серая мерзковатая муть, а я с ужасом жду звонка.

С ужасом потому, что, как только он прозвенит, мне придется идти на перемену в коридор, где орущая толпа будет с бессмысленными глазами хаотически носиться на бешеной скорости, прыгая, толкаясь, гримасничая и, что самое ужасное, искренне при этом веселясь и прекрасно себя чувствуя. А я мечтал лишь об одном, чтобы было тихо и, если уж по невозможности не безлюдно, то хотя бы предельно спокойно.

Сразу скажу, что здесь не комплекс ребенка, которого обижают. Довольно долго я был весьма крупным и рослым для своего возраста и особенно магаданского окружения мальчиком, при этом ни у кого обычно своим видом или поведением не вызывающим раздражения, абсолютно одновременно и неконфликтным, и не агрессивным, и не виктимным, так что ко мне в общем-то никто особо не цеплялся, даже старшеклассники.

Но когда кто-то совершенно случайно врезался в меня или хотя бы просто задевал на бегу в процессе того, что учителя, несмотря на строгие формальные окрики, снисходительно называли «надо же ребяткам размяться между уроками», я ощущал чисто физиологическое отвращение, мгновенно переходящее в ненависть, которая в свою очередь переводила стандартное мое при раннем вставании подташнивание в явную и сильную тошноту.

И вот сидел я в тоскливом ожидании и ещё более тоскливом предчувствии предстоящей первой перемены и думал: «А если я сейчас не хочу никуда идти, в том числе и на бой, то что, совсем не достоин счастья и свободы? Какое же это счастье и свобода, когда они для меня как раз в том, чтобы никуда не идти?»

Признаюсь, по детской наивности и непосредственности я изначально делал попытки что-то объяснить учителям. Понятно, не такими словами, всё же не настолько был наивен и непосредственен, а придумывал какую-нибудь отмазку, типа, неважно себя чувствую, голова болит или, там, спину вчера ушиб во дворе на горке, а один раз, почему-то даже запомнилось, придумал трогательный сюжет, будто случайно впопыхах надел старые ботинки, и они мне страшно жмут… Короче, под любым предлогом старался уговорить оставить меня в классе, но успеха в большинстве случаев не имел.

Однако довольно быстро сообразил, что кроме прямого вранья должны существовать и иные способы решения проблемы. Тогда было (не знаю, как сейчас) такое понятие, как «дежурный по классу», которому по обязанности полагалось остаться, проветрить помещение, вытереть начисто доску, смочить губку, обновить при надобности мел, ну, и тому подобные мелочи. Составлялся какой-то график, но большинство считало эту обязанность неприятной и утомительной, потому с удовольствием соглашалось переложить её на меня. И я оказывался счастлив и свободен без всякого боя.

Правда, тут не могу не заметить, что, хотя учителя обычно не обращали внимания на подобную чепуху, некоторые наиболее сообразительные одноклассники иногда понимали мою заинтересованность и по принципу Тома Сойера делали вид, будто сами только и мечтают выполнить свой священный долг дежурного. Впрочем, эта проблема решалась уже совсем легко, у меня был такой непобиваемый козырь, как отдать свой завтрак, что на Колыме шестидесятых работало безотказно.

… Особенно любил я ту перемену, по-моему после третьего урока, которую называли «большой». За несколько минут справлялся со своими обязанностями дежурного и потом долго-долго сидел в одиночестве и почти тишине, аккуратно и тщательно до предела растягивая каждое мгновение, наслаждаясь ими, мгновениями этими, по отдельности и складывая в единое, казалось, нескончаемое удовольствие… Счастливый и свободный, как вряд ли когда после.

А Хемингуэя я прочел, похоже, вовремя. Хотя, конечно, уже совсем точно не помню, но, несомненно, во много более сознательном возрасте, потому что сразу понял и, главное, мгновенно воспринял и ощутил и суть названия «Там, где чисто и светло», и строки:

«Он не любил баров и погребков. Чистое, ярко освященное кафе – совсем другое дело. Теперь, ни о чем больше не думая, он пойдет домой, в свою комнату. Ляжет в постель и на рассвете наконец уснет».
Tags: Былое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments