Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Надеюсь, что аппетита не испорчу

Все-таки хочу закрыть очередной, пусть и крайне мелкий этап жизненного опыта, связанный с больничными заведениями. Я вообще-то по случаю оказался большим специалистом в этой области. Отнюдь не отличаясь с рождения каким–то особым образом по здоровью от детей своего окружения в худшую сторону (и даже в некоторых моментах наоборот, у меня единственного из знакомых магаданцев моего десятилетия рождения к сорока годам ещё были все собственные зубы, большинство почти все их потеряло до тридцати), я как-то волею судьбы умудрился приобрести опыт пребывания в медицинских заведениях разного уровня явно выше среднего.

Начиналось это ещё в самом Магадане, когда во время эпидемий дизентерии всех детей свозили в двухэтажные бараки и они там проходили лечении и карантин, по-моему, дней сорок, если не ошибаюсь. Я болел дизентерией восемь раз, после третьего врачи сначала не верили, что я мог заразиться, потом жутко удивлялись, что умудрился выжить. Говорили, будто такого в медицинской практике не отмечено, но это факт. С этим периодом вообще связано много смешных историй, я даже какие-то уже рассказывал, ну, да сейчас не о том.

Потом я лежал в самых разных больницах по всей стране. На целинных землях, в сибирской глуши, однажды в семидесятых оказался со сломанной ногой в учреждении недалеко от Вышнего Волочка, практически на трассе Москва-Ленинград, там не было канализации, а сортир с выгребными ямами располагался на противоположной стороне дороги. И у нас там имелось родильное отделение, откуда бабы в мороз с подвернутыми подолами бегали по нужде, постоянно рискуя попасть под несущиеся грузовики.

А уж в самой Москве где я только не лежал («Но зато как я сидел при НЭПе!»). Во всех Градских, в Склифе, в Боткинской, в Морозовской, в номерных районных уж просто без счета. Потом в мою жизнь вошли больницы уже для моих детей. Отдельная песня, которую вовсе петь не стану.

А с начала девяностых, с одной стороны, появился опыт укладывания в больницы и выхаживания матери, которая старела и позднее умирала долго и мучительно. Но с другой стороны появились уже первые ростки, сначала очень вялые и даже, глядя из сегодняшнего дна, в чем-то наивно и почти трогательно смешные, некого подобия «коммерческой медицины». Которые, конечно, в чисто лечебном профессиональном плане не сильно отличались от общего фона, но в вопросах обслуживания больного сильно облегчали жизнь. До сих пор помню госпиталь «Запад» где мне предложили официально поместить в палату матери круглосуточную медсестру-сиделку. Довольно дорого, но без всяких отдельных «договоренностей», просто по тарифу – деньги в кассу и всё.

И далее я поближе уже познакомился со всякими там, раньше абсолютно закрытыми для таких как я заведениями, желающими подзаработать в новых условиях. Это и ЦКБ, и Первая на Старовалынской, и правительственная на Косыгина, и многими подобными, включая коммерческие отделения и палаты ранее самых обычных, но крупных и известных на всю страну городских больниц.

Я, собственно, к чему рассказываю всю эту трогательную историю. Отнюдь не затем, чтобы выжать слезу из глаз сентиментального читателя, а исключительно с целью как-то подтвердить свое право на некоторые, пусть и весьма субъективные, но обобщения.

Так вот, последний раз я попал в некое заведение, в котором уже лежал лет одиннадцать назад, название которого по ряду личных соображений приводить не буду, но многое коренные москвичи узнают без труда. Это огромный относительно специализированный медицинский комплекс, неплохо оборудованный в профессиональном смысле (для себя определил бы на четверку с минусом, но тут не настаиваю, всё же не настолько специалист) даже по мировым уровням, расположенный внутри гигантского лесного массива, на, думаю, самой дорогой столичной земле в районе Рублевского шоссе. То есть, в любом случае, как вы понимаете, по сравнению с любой не просто рядовой городской, но и хорошей ЦРБ страны — это небо и земля.

В принципе, по своей организационно-правовой форме это ФГБУ, то есть федеральное государственное бюджетное учреждение. И туда вполне можно попасть бесплатно по так называемым «квотам». Но дело это долгое, во многом лотерейное, короче, относится к тем областям, в которых я ничего не понимаю, и для участия в чем у меня никогда в жизни не хватало и сил, и терпения, и везения. Но там есть и договорный отдел, через который попасть в коммерческие палаты много проще, были бы деньги. Однако, нужно подчеркнуть, что они расположены не отдельно и ничем, кроме комфорта и возможности заказать отдельный номер, не отличаются, а как бы встроены в общую систему. Так что здесь относительная стандартность уровня и демократия. Лечат всех одинаково.

Но по поводу «лечат» я вовсе говорить не буду. Это другая тема, развитие современной медицины, и отнюдь не только отечественной, не вызывают у меня большого оптимизма. Конечно, когда требуется что-то вырезать, отрезать и даже пришить, то имеются местами и временами отдельные впечатляющие успехи, диагностика в каких-то вопросах действительно шагнула вперед, но по поводу именно «лечения», тут, на мой взгляд преобладает почти везде самодеятельное шаманство и средневековый примитивизм. Но я сейчас не про то, забыли, тем более, что тут любые разговоры попусту.

Я исключительно про больничную столовую. Каковой она была в СССР всегда на моей памяти и каковой остается в России до сих пор даже в столице в названных условиях.

Здесь, прошу прощения за неизбежный натурализм, вынужден упомянуть, что, в связи с искривленной от рождения с последующим травматическим усугублением в разные периоды жизни носовой перегородкой и постоянным обильным поэтому использованием разных капель, начиная ещё с эфедрина, у меня там всё абсолютно сожжено, так что реакция на запахи очень пониженная. Так вот даже с моим обонянием я любую больничную столовую чую за версту, а находится в ней просто омерзительно. Представляю, какая это мука для людей без моей потери чувствительности. Там всегда некий уникальный аромат подгнившей кислой капусты и портянок. Среди парфюмеров считается, что самый стойкий запах у свиного навоза. Чепуха. Просто они плохо нюхали столовые наших отечественных больниц.

Но дело, естественно, не только в этом. Сама по себе еда тоже абсолютно фантастическая. Нет, не надо мне тут крутить пальцем у виска, я прекрасно понимаю, какой должна быть больничная пища массового приготовления, и все что технологические, что узко профессиональные и диетические особенности этого мне прекрасно известны. Но речь о другом. Конкретно, в меню написано «гречневая каша с тушеным мясом в подливке и тертой морковью с изюмом».

Вообще-то продукты сами по себе прекрасные. Когда я готовлю гречневую кашу у себя в деревне, мужики на запах сползаются с самых окраин. Я готовил эту кашу на роту в Кантемировской дивизии, между прочим, порций под сто пятьдесят, готовил на огромную бригаду изголодавшихся мужиков в казахстанской степи. Где только не готовил. И всегда был полный успех с аншлагом и требованием добавки. А если ещё с тушеным мясом да овощным салатиком! Это можно уже и вовсе считать за гастрономический оргазм. Как же следует исхитрится, чтобы из названного сварганить отвратительную дрянь?

В больничных столовых умудряются уничтожить любые продукты. Это специализированные заведения по превращению человеческой пищи в абсолютно несъедобные помои. Я даже если буду очень стараться, так не смогу, здесь требуются особые навыки и истинные, недоступные мне таланты.

Любой человек, у которого сохранились хоть какие-то остатки чувства собственного достоинства, в нормальной, не блокадной ситуации, просто категорически не сможет и не будет пытаться это есть. А наши жрут. Скот не кормят с такой ненавистью к кормежке. А больных людей кормят.

Да, и ещё раз повторю, и подчеркну, деньги здесь абсолютно ни при чем. Это жизнь и судьба, история с географией.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments