Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Category:

Еt dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris

Когда человек просит за что-то прощения, то тут, конечно, всегда имеется бесчисленное количество нюансов, однако всегда присутствуют и две основные, зачастую как ни странно, диаметрально противоположные позиции.

Скажем, один ребенок разбил другому нос, а сейчас стоит перед отцом с ремнем, готовым выпороть провинившегося, и просит прощения. С одной и той же интонацией и одними и теми же словами. Но при этом подразумеваться может вовсе разное. Иди, типа, я понял, что нехорошо уродовать человека, понимаю, что поступил неверно, постараюсь в дальнейшем вести себя иначе, за совершенное готов понести наказание, но прошу при выборе меры его суровости учитывать мое искреннее сожаление о случившимся и его осознание.

Или, мол, папочка, дорогой, этот же гад, которому я расквасил нос, такая скотина, что его и убить мало, но я понимаю, что ты должен как-то реагировать, в силу своего положения, однако постарайся меня понять и не лупи слишком сильно, а, если можно, так и прости вовсе, убери ремень, власть и возможность свою ты и так показал, а насколько мерзавец достоин разбитого носа понимаешь не хуже меня.

Я сам эту мысль впервые ещё в детстве встретил где-то у Честертона, но сейчас не вижу смысла искать и восстанавливать точный текст, поскольку это по сути пошлость и общее место для многих, если не большинства католических писателей. Речь о том, что Господь в безмерной милости своей способен простить любой грех, любое самое страшное преступление, но только в том случае, если человек в нем искренне раскаивается. И раскаивается именно в первом смысле, то есть осознает и ощущает, что совершил зло, соответственно, придя к пониманию разницы между добром и злом, а не во втором, прося прощения для отмены или смягчения наказания.

И здесь до сих пор не до конца осознан тот принципиальный и кардинальный нравственно-эмоциональный и абсолютный мировоззренческий переворот, слишком условно называемый реформацией, произведенный и доведенный до полного совершенства даже отнюдь не Лютером, а Кальвином, и не только как мыслителем и богословом, но, что особенно редко и удивительно, одновременно как общественным и политическим деятелем.

Жан Кальвин сумел с практической точки зрения почти немыслимым образом и способом в невероятно короткий срок и с фантастичной эффективностью разорвать ту, на его взгляд, излишне личностную и чувственную связь человека с Создателем, которая лежала, всё усиливаясь, в основе католицизма. И дело не столько в постоянно подчеркиваемой и декларируемой Предопределенности, которая, конечно, чрезвычайно важна, но всё-таки в некоторой степени вторична, а в базовом фундаментальном признании абсолютной суверенности Бога. Которого не интересует не только раскаяние или его глубина с искренностью, но и вовсе поведение человека с его образом мыслей и даже сама вера. Всё решено не изначально, за отсутствием начала, а извечно, всегда и навсегда.

Можно воспринимать как апофеоз вселенского отчуждения и обреченного эгоизма, можно как высшую меру самоценного достоинства, уравнивающую самое ничтожное с самым великим, можно как угодно ещё, но главное, что всё это не имеет никакого значения в масштабах той самой безусловной Суверенности.

И ещё, у многих католических писателей, причем, в основном не специализированно религиозных философов и богословов, а именно у авторов художественных произведений, выросших и органично существующих внутри католической системы мышления и чувствования, часто в разных образах и обличьях с большой личной вариативностью, но с одной очень похожей особенностью встречается некий даже нельзя точно определить, герой или антигерой, во всяком случае обычно весьма значимый для автора персонаж.

Кстати, что любопытно, иногда он агностик или даже позиционирован как истинный атеист, но по преимуществу как раз человек не просто искренне, но зачастую истово верующий, самый что ни на есть классический католик.

И этот человек, если особенно согрешил, но пока не готов к истинному покаянию, размышляя о возможности для себя просить прощения или по крайней мере о готовности попробовать встать на этот путь, в последний решающий момент говорит или хотя бы думает примерно следующее:

Я не знаю, способен ли к искреннему покаянию. Но когда встречусь с Господом, то прежде всего потребую, чтобы это Он сначала покаялся за мерзость и несовершенство своих творений.
Tags: Земля О
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments