Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

И лучше выдумать не мог

Окончание публиковавшейся по субботам повести для семейного чтения.    

* * *

Теперь основные аргументы. Хотя вру, основы для серьезной аргументации нет. Слишком много эмоций и вольно истолкованных фактов. Так что, скорее, общий рисунок ситуации.

Прежде всего, относительно утраты для мировой культуры. Тут у меня сомнений нет. Сколь ни гениальны творения Ильина, и мир и культура без них вполне обойдутся. Как и без любых других. Я полностью согласен с героиней Булгакова, удивлявшейся написанию новой пьесы: а что, разве уже все пьесы кончились? На созданном человечество продержится еще долго. Может быть, до конца. Каждый из нас за жизнь не успевает воспринять и малой части самых гениальных произведений. Так что вся потеря в том, что несколько десятков меломанов, жаждущих открытия, останутся без предвкушаемого удовольствия. Делиться найденной осетриной с сытыми гурманами — добрая воля нашедшего. Не хлеб насущный.

Однако хлеб не хлеб, а вещь все-таки чужая. Она принадлежит Ильину, и существует долг перед его памятью. Нет. Нет никакого долга. Если бы Ильин был жив, у меня не могло возникнуть и мысли не отдавать ему ноты. Точно так же, как забытый платок или зонт. То, что чужое — чужое, не зависит от чьего-либо к этому отношения. Но Ильин мертв. Ему не принадлежит ничего. В этом-то и смысл смерти. Все остальное от лукавства и извращенного умствования. Фразы о том, что художник продолжает жить в творчестве, бессмертен в памяти народной, — не более чем словоблудие, идущее от душевной пустоты и щенячьего страха перед смертью самих говорящих. Более того, вижу в этом полное отсутствие уважения к мертвому, вне зависимости от того, был он творцом или нет. Его более не существует. Ни в какой ипостаси. И только до конца поняв и признав это, можно проявить собственное смирение и сохранить человеческое достоинство. Ильина нет. Для него любой мой поступок значения не имеет.

Ильина нет, но остались наследники. Даже чисто юридически. Наследники имени, славы и даже, возможно, я не в курсе нашего авторского права, наследники денег. Вдруг за эти измаранные листы им положена серьезная компенсация?

Имя и слава. Талант девочки от отца получили. Но будь Ильин жив, имел бы право отнести успехи Вики на свой счет? Тут эксперимент поставлен чисто, рядом контрольный экземпляр — Лена. Музыкальных данных у нее не меньше, чем у сестры, но за инструмент села слишком поздно, только в нашем доме, и выше любительского уровня ей уже никогда не подняться. Я к судьбе Вики причастен. Ильин нет. Есть право носить имя. Есть право передать имя. И то и другое надо заслужить. Даже «заслужить» слишком высокое слово. Просто заработать. Если представить, что Вика стала великим композитором, а Ильин скромно заканчивал бы свои дни в полной безвестности, имел бы он право на славу дочери? Это я еще о Вике говорю, а если бы великим композитором стала Лена?

Деньги. Все, что мы с Татьяной могли дать дочерям Ильина, мы дали. Ильин к этому никакого отношения не имел. О прозе жизни он никогда не задумывался. Его личное дело. Мне он ничего должен не остался. А тут вдруг, если ноты стоят каких-то денег, особенно если больших, Ильин становится благодетелем. У него и при жизни бывали последнее время крупные гонорары. Но мысль о причастности к ним дочерей у Ильина не возникала. И нет причин думать, что возникла бы когда-нибудь. Получается, что после смерти можно воспользоваться тем, чем человек никогда не поделился бы при жизни?

Впрочем, прекрасно понимаю, что все это крайне субъективно. Естественно, право окончательного решения принадлежит самим наследникам. Я и не собирался сжигать ноты. Следует дождаться времени, когда наследники окажутся способными самостоятельно принимать любое решение.

Остается сформулировать основное. Чего я так уж боюсь? Я боюсь. Равновесие восстановлено с трудом. Нарушить его просто. Снова публичность и всплеск эмоций. Наша семья в роли хранителей и продолжателей, навсегда и безысходно пристегнутая к имени Ильина. Вика — окончательно дочь гениального отца рядом с серой сестрой.  И постоянный вопрос к Маше: а ты почему Ланская, если вы сестры?

Я построил этот дом. Я не хочу и не имею права подвергать его спокойствие опасности, даже теоретической. Я постарался не соврать. И не нашел ошибок. Ничто не может отнять у меня права распорядиться находкой. Оставить ее на антресолях. Столь долго, сколь я сочту нужным.

     * * *

Все слова произнесены, записаны и прочитаны. Осталось принять решение. Впрочем, относительно решения — неловкое вранье с самого начала. Уже в тот момент, когда садился писать, прекрасно понимал, что самыми убедительными доводами не удастся заставить себя совершить неестественное. Кому-либо другому я еще смог бы что-то доказать. С собой это не проходит. Попытка была с негодными средствами. Я отдам им эти ноты. И ничего страшного не произойдет. Со сложностями справимся. Честно говоря, совсем не это интересует меня сейчас. Все чаще мне видится, явно, до рези в глазах, раннее холодное утро…

Ранним холодным утром, на поляне, неприятно белой от выпавшего за ночь снега, окруженной глухой стеной надсадно звенящего бора, отчетливо и безнадежно взмахнул платком промерзший секундант. Мы начинаем сходиться. Мой противник спокоен. Его милая светская улыбка подчеркивает плебейскую злость моего рта, искривленного в плохой гримасе. Иногда мне удается с ней справиться, но от этого только хуже. Впрочем, и противник не всегда одинаков. То бальная подпрыгивающая походка, то твердый гвардейский шаг, то слегка шаркает он ногами, привыкшими к нездешним коврам. И взгляд его изменчив. Порой горяч, ярок и нетерпелив — и красив этим яростным нетерпением. Или вдруг высокомерно беспощаден и тускл, как у человека, давно испытывающего сильную боль. Реже всего глаза его просто усталы. И смотрят почти без всякого выражения, явно мало интересуясь происходящим, еще меньше — противником.

Мы сходимся. Я поднимаю свой пистолет. Вот и все. Пока все. Пока я еще не выстрелил. Но чем чаще это видение[work1] , чем резче свет и ослепительней блеск снега, тем больше у меня уверенности, что в воздух стрелять не буду.

     P. S.

И все же, как ни старался, не смог удержаться от нескольких слов о дуэли с Дантесом. На самом деле все вообще произошло случайно и не очень правильно.

Недавно главный нейрохирург ракетных войск Дмитрий Панфилов, сделавший более десяти тысяч операций и двадцать лет посвятивший изучению жизни Пушкина, проанализировал ранения противников с точки зрения современной военно-полевой хирургии и сделал следующие выводы. Баллистические данные пули в теле обоих пострадавших однозначно свидетельствуют о том, что секунданты Данзас и д’Аршиак (сговорившись или нет — вопрос открытый), наверняка исходя из самых добрых побуждений, решили уменьшить массу заряда дуэльных пистолетов до минимума. Будь заряд «полным», безоболочечная пуля весом 17,6 грамма калибра 1,2 сантиметра с десяти шагов прошила бы тело насквозь, как это было при дуэли Лермонтова: он стоял боком и пуля прошла через грудную клетку навылет, раздробив встретившиеся на пути два ребра. Но при малом заряде точно такая же пуля пробила Дантесу мягкие ткани предплечья толщиной около 5,5 сантиметров, которые практически ослабили ее силу, ударила в брюшную стенку и даже не оставила на ней следа. А у Пушкина пуля на излете ударила в верхнюю часть таза, отрикошетила в брюшную полость и застряла в крестце. Будь ударная сила нормальной, пуля прошла бы через мягкие ткани боковой поверхности живота, не повредив никаких органов. Дантес же получил бы смертельное ранение в живот.

Так что не дрогнула в последний момент от внезапно нахлынувшего христианского смирения рука великого поэта.

 

 


 [work1]???


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments