Дан приказ ему на
Снова продолжается на мой взгляд довольно пошлое и кощунственное ковыряние в останках жертв той великой и до сих пор не довоеванной Войны. И очередной раз Александр Невзоров пытается кого-то нарочито хулигански провоцировать репликами о сумасшедшей фанатичке Космодемьянской. Но надо признать, что, при сем моем скептическом отношении к Александру Глебовичу, обычно, как и сейчас, «не он первый начал». Просто великим патриотам неймется, и они постоянно выращивают всякую дорогостоящую развесистую клюкву, то о двадцати восьми панфиловцах, то о Т-34, то вот теперь о Зое. И сами вызывают соответствующую реакцию.
Но я, естественно, не собираюсь участвовать в этой кровавой некрофилии. А всего несколько строк по косвенно затронутому поводу. В связи с Космодемьянской опять стали упоминать тот самый приказ 428, выполняя который она, собственно, и погибла. О снова прозвучала формулировка «преступный приказ». Опять же, я не собираюсь комментировать в этом отношении именно тот конкретный приказ. Да, с моей точки зрения он абсолютно людоедский. К тому же, его исполнение, насколько я могу судить со своего уровня знания истории и военной мемуаристики, не сыграло сколь-нибудь значимой и стратегической, и даже мелкой тактической роли, в отличие от, скажем, не менее, мягко говоря, спорного приказа 227. Но опять же сейчас не о конкретном приказе, а о принципе.
Вообще-то в нашем обиходе понятие «преступного приказа» появилось после Нюрнбергского процесса. И словосочетание это чаще всего употреблялось именно при упоминании его материалов. В таком контексте оно обычно воспринималось довольно естественно, и, собственно, никаких посторонних мыслей и ассоциаций не вызывало. Но в какой-то момент из нас в институте стали весьма серьезно готовить командиров мотострелковых взводов. И кафедрой химического оружия и защиты от него у нас руководил такой пожилой полковник Перский, еврейский профессор-химик, прошедший всю войну, тогда ещё не очень употребляли слово «ветеран», который иногда на лекциях любил отвлекаться на более общие темы. И вот как-то он что-то рассказывал о применении японцами газов во Второй мировой и как раз неоднократно употребил выражение «преступный приказ». И я спросил его, а вот совершенно конкретно, у меня, офицера, есть ли на поле боя хотя бы теоретическая возможность на мгновение задуматься, я является ли отданный мне приказ и, соответственно, переданный далее починенным, преступным.
И он откровенно ответил, что не считает себя большим специалистом по данной теме, но понимает это так. В принципе он не знает в наших Уставах определения преступного приказа и условий его неисполнения. Но если в мирных условиях командир дает подчиненному приказ копать картошку у себя на личной даче или сержант приказывает солдату украсть со склада ящик с тушенкой, то починенный может и даже по большому счету должен, прежде чем исполнять, подать рапорт с жалобой вышестоящему начальству. Но если приказ приходит в боевых условиях, то его в любом случае необходимо сначала немедленно выполнить, а потом уже думать и разбираться.
Не могу сказать, что этот ответ показался мне исчерпывающим или предельно убедительным, но я не счел нужным приставать далее к доброжелательному старику и больше его не беспокоил. Однако часть нашего военного образования проходила ещё и на базе Училища Верховного Совета. И там преподавали уже более практичные и конкретные офицеры, не склонные к излишнему теоретизированию. И вот как-то на лекции именно по военной юриспруденции, а нам читали даже такое, преподаватель, естественно, в связи с Нюрнбергским процессом, снова неоднократно употребил «преступный приказ». И я опять в строго разрешенном порядке задал ему тот же вопрос. И вот тут уже получил мгновенный и безапелляционный ответ: «При советской власти в армии командир не может отдать преступный приказ, поэтому подчиненный обязан исполнять, а не рассуждать».
Как ни странно, меня лично такой вариант устроил много больше, чем пространные рассуждения профессора Перского. И я на всю жизнь усвоил, что, во-первых, при советской власти не может быть преступных приказов, а, во-вторых, при ней не нужно рассуждать. И это всё объясняет
Но я, естественно, не собираюсь участвовать в этой кровавой некрофилии. А всего несколько строк по косвенно затронутому поводу. В связи с Космодемьянской опять стали упоминать тот самый приказ 428, выполняя который она, собственно, и погибла. О снова прозвучала формулировка «преступный приказ». Опять же, я не собираюсь комментировать в этом отношении именно тот конкретный приказ. Да, с моей точки зрения он абсолютно людоедский. К тому же, его исполнение, насколько я могу судить со своего уровня знания истории и военной мемуаристики, не сыграло сколь-нибудь значимой и стратегической, и даже мелкой тактической роли, в отличие от, скажем, не менее, мягко говоря, спорного приказа 227. Но опять же сейчас не о конкретном приказе, а о принципе.
Вообще-то в нашем обиходе понятие «преступного приказа» появилось после Нюрнбергского процесса. И словосочетание это чаще всего употреблялось именно при упоминании его материалов. В таком контексте оно обычно воспринималось довольно естественно, и, собственно, никаких посторонних мыслей и ассоциаций не вызывало. Но в какой-то момент из нас в институте стали весьма серьезно готовить командиров мотострелковых взводов. И кафедрой химического оружия и защиты от него у нас руководил такой пожилой полковник Перский, еврейский профессор-химик, прошедший всю войну, тогда ещё не очень употребляли слово «ветеран», который иногда на лекциях любил отвлекаться на более общие темы. И вот как-то он что-то рассказывал о применении японцами газов во Второй мировой и как раз неоднократно употребил выражение «преступный приказ». И я спросил его, а вот совершенно конкретно, у меня, офицера, есть ли на поле боя хотя бы теоретическая возможность на мгновение задуматься, я является ли отданный мне приказ и, соответственно, переданный далее починенным, преступным.
И он откровенно ответил, что не считает себя большим специалистом по данной теме, но понимает это так. В принципе он не знает в наших Уставах определения преступного приказа и условий его неисполнения. Но если в мирных условиях командир дает подчиненному приказ копать картошку у себя на личной даче или сержант приказывает солдату украсть со склада ящик с тушенкой, то починенный может и даже по большому счету должен, прежде чем исполнять, подать рапорт с жалобой вышестоящему начальству. Но если приказ приходит в боевых условиях, то его в любом случае необходимо сначала немедленно выполнить, а потом уже думать и разбираться.
Не могу сказать, что этот ответ показался мне исчерпывающим или предельно убедительным, но я не счел нужным приставать далее к доброжелательному старику и больше его не беспокоил. Однако часть нашего военного образования проходила ещё и на базе Училища Верховного Совета. И там преподавали уже более практичные и конкретные офицеры, не склонные к излишнему теоретизированию. И вот как-то на лекции именно по военной юриспруденции, а нам читали даже такое, преподаватель, естественно, в связи с Нюрнбергским процессом, снова неоднократно употребил «преступный приказ». И я опять в строго разрешенном порядке задал ему тот же вопрос. И вот тут уже получил мгновенный и безапелляционный ответ: «При советской власти в армии командир не может отдать преступный приказ, поэтому подчиненный обязан исполнять, а не рассуждать».
Как ни странно, меня лично такой вариант устроил много больше, чем пространные рассуждения профессора Перского. И я на всю жизнь усвоил, что, во-первых, при советской власти не может быть преступных приказов, а, во-вторых, при ней не нужно рассуждать. И это всё объясняет