Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Category:

Гроба остаются на месте

Думаю, следует признать, что, несмотря на всё своеобразие и истории моей семьи, и моей личной биографии, я всё-таки вырос и воспитался в очень даже не то, что литературоцентричной, но и просто словоцентричной культуре.

Хотя, конечно, и на Колымской трассе, и в магаданский дворах между бараками, и в орловских переулках с тупиками, и в московских подворотнях, где прошло мое детство с отрочеством в пятидесятых-шестидесятых, как, впрочем, и везде, и во все времена, исключая какие-то отдельные уникальные заповедники и резервации, процветал и главенствовал только культ силы без малейших разглагольствований и пощады. Но так вышло, более, чем возможно, совершенно случайно, что, никаким образом не избегая воздействия этой силы, да и не имея на то никакой практической возможности, я уже к юности получился человеком, для которого главной силой было именно слово.

Я верил в него абсолютно и беззаветно. И никакие самые суровые реалии не могли поколебать эти мою святую веру. С каждым человеком в любой ситуации надо прежде всего начать разговаривать. Постараться понять его позицию, попытаться объяснить свою, попробовать найти точки соприкосновения. И почти всегда можно договориться.

Самое смешное и удивительное, что меня иногда выручала, а то и просто спасала эта моя вера в слово. И при советской власти, и даже в самые «лихие девяностые», когда люди хватались за пистолет быстрее, чем успевали моргнуть. Но, конечно, отнюдь не потому, что мне удавалось кого-то в чем-то переубедить. Просто получалось вовремя сообщить достаточно вескую аргументацию, подкрепленную весомыми материальными ресурсами и возможностями, для того, чтобы люди успели сообразить, что для них на самом деле выгоднее и безопаснее в данный конкретный момент.

А в остальном же, мне пришлось прожить вот уже почти всю жизнь, чтобы убедиться и до конца понять, насколько же я заблуждался в своей благоглупостной наивности. Нет на самом деле у слов никакой силы, и ни с кем никогда ни о чем нельзя договориться. То есть, тактически и по мелочам очень даже можно. Но это не из-за силы слов и убедительности доводов. А значит, что просто у вас изначально было общее понимание событий, общие цели и задачи, а противоречия чисто технические и не принципиальные. Типа, оба голодные и не прочь выпить, хотите пойти в ресторан, но он сегодня предпочел бы стейк, а ты более склоняешься к устрицам. Тогда вполне возможно найти приемлемый компромисс, и вечер может оказаться весьма удачным.

Но не более. А в принципе никакие слова ничего не значат. Каждый слышит и воспринимает только то, что хочет. Остальное даже не отскакивает, а просто не воспринимается. Вплоть до самых нелепых бытовых мелочей. Я уже однажды вспоминал, как когда-то в бане поправил своего приятеля, человека более, чем вменяемого, владельца и руководителя крупнейшего строительного концерна, приписавшего строку «гвозди бы делать из этих людей» Маяковскому. Всего лишь мимоходом заметил, что это Тихонов. Но приятель вдруг страстно начал настаивать на своем, и я опять же предельно мягко и лениво предложил поспорить на бутылку «Библиотеки». И, как дурак, следующий раз в баню принес соответствующую распечатку из Википедии, одновременно сказав приятелю, что он может всё самостоятельно проверить в интернете. На что получил ответ, мол, мало ли какую ахинею пишут в интернете. Вариант принести обычный томик стихов Тихонова тоже не подошел. Нынешним редакторам нет никакого доверия. И я плюнул, понял полную бесполезность любых разговоров. Человек по какой-то причине ещё со школы решил и запомнил, что это Маяковский, и сделать с этим уже ничего невозможно.

И ещё одна история, наверное, не как прямая иллюстрация, но, мне кажется, имеющая определенное отношение к сказанному. Мне было десять лет, когда почти на год мы с матерью переехали в Москву, снимали комнату на Померанцевом переулке и я там учился в четвёртом классе. И там у меня сложилась компания, её так и называли «три Саши». Один был Саша Ганзур, внук академика и сын профессора, а другой – Саша Чеплыжкин, сын дворника-татарина, который с женой и ещё четырьмя детьми жил со мной в одном доме, в служебном подвале прямо под нашей квартирой. Как-то так получилось, что мы стали очень близки и много времени проводили вместе.

Саша Ганзур был весьма начитанным, воспитанным и сообразительным мальчиком. Я любил бывать у него в гостях, он обладал немыслимой по тем временам ценностью, собственной комнатой в роскошной «академической» квартире там неподалеку. Дома у них имелась великолепная библиотека, мама играла на рояле, разговоры велись умные, добрые и ласковые, короче, просто рай. Второй Саша никакими особыми талантами не отличался, но парень был достаточно контактный и безобидный и к нам относился предельно дружески, чего в том возрасте вполне хватало. К Чеплыжкину я тоже иногда по-соседски заходил, в основном позвать гулять, но, естественно, много реже. Там был совершенный шалман, мрачный неграмотный, молчаливый папаша, правда, не пил и не дрался, но любого слова, не то, что приветливого, из него не вытянешь. Про мать и речи нет, русская деревенская баба, замученная жизнью, смотрела исподлобья и максимум могла что-нибудь раздраженно прошипеть.

А потом я вернулся на Колыму, детские связи оказались полностью разорваны, и я особо не вспоминал о своих четвероклассных друзьях. Но уже в начале восьмидесятых, работая в «Комсомольце», я заехал по делам на ЗиЛ и случайно встретил там Чеплыжкина. Оказывается, он закончил ВТУЗ, пошел на завод инженером и уже в тот момент дослужился, несмотря на молодость, до замначальника крупного цеха. Мы после этого пару раз общались, выпивали по кружке пива, но старая близкая дружба не возобновилась, всё-таки очень разными мы получились, да и просто как-то не сложилось, не до того было. Но парень оказался очень достойный и вменяемый, приятный, с хорошими мозгами, ничем не вызывающий у меня отторжения или неприятия. От него я узнал, что Саша Ганзур под конец школы стал выпивать, связался с какой-то полукриминальной компанией, в институт не поступил, от армии его родственники как-то отмазали, но через пару лет он в пьяной драке зарезал человека и сел надолго. Дальнейшая судьба неизвестна, но вряд ли радостна.

А я всё ещё пытаюсь получить хоть какое-то удовольствие от слов. Пусть и осознав полное их бессилие. С одной стороны, конечно, глупо, но с другой – и каяться уже поздно
Subscribe

  • Любительская вертушка

    Возможно, я когда-нибудь более подробно расскажу о семье моего отчима, её история достаточно любопытна и характерна для своего времени, но сейчас,…

  • Пасхальное

    Почему-то людей обычно более интересуют вопросы хоть сами по себе, видимо, и достаточно важные, но всё-таки относительно второстепенные. Вроде, чем…

  • Небольшое уточнение о моей вселенной

    Чтобы вам не копаться, позволю себе полностью процитировать комментарий одного из читателей к моему предыдущему тексту: Библия в любой церковной…

  • Ещё несколько слов о параллельных вселенных

    Я давно уже перестал чему-либо удивляться. А после того, как огромное количество народу начало с пеной у рта спорить со мной, доказывая, что при…

  • Гениально!

    Я обычно не люблю пересказывать чужие сюжеты, особенно уже публично озвученные, своих хватает, но этот меня настолько восхитил, что не могу…

  • Без пены

    Начну совсем издалека. В самом конце восьмидесятых, когда уже слегка приоткрылся железный занавес, моя жена летела из Америки и разговорилась с…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments