Я уже тысячу раз говорил, что во многих областях вкусы мои отнюдь не отличаются особой тонкостью, а скорее более вульгарны и примитивны, чем изысканны и высокоинтеллектуальны. И кроме многого прочего это, возможно даже в первую очередь, относится к юмору. Нет, я, наверное, иногда могу понять и самую умную сложную шутку, но, если совсем честно и откровенно, то истинное удовольствие в основном получаю от вещей не столько высочайшего уровня остроумия, сколько от самого простого и наглядного, что легко представить и не требует излишних мозговых усилий. Так что, в снобизме меня тут трудно упрекнуть. И всё-таки. За свою жизнь, пока работал, я изъездил вдоль и поперек почти всю нашу огромную страну. Но из них лет пятнадцать бывал конкретно именно в «командировках». Чем это принципиально отличается от бытования в строительных бригадах, геологических партиях или ещё чём подобном, относительно вольном и самостоятельном? Дело в том, что ты много сильнее ограничен в выборе круга общения, особенно чисто бытового, а не профессионального. Система гостиничного обслуживания, даже в крупных городах, вопреки ностальгическому вранью многих воздыхателей по советской власти, функционировала на пещерном уровне и была предельно зарегулирована, а в настоящей провинции, не говоря уже о сельской местности, и вовсе не существовала. Поэтому, когда я приезжал в «командировку», неважно в каком качестве, инженера, методиста НИИМаша, столичного журналиста любого издания, куда-нибудь хоть в относительную «глубинку» то в основном меня селили в какую-то ведомственную или заводскую гостиницу, то есть, по сути общежитие, а то и в «Дом колхозника» или что похожее. Номера там были обычно на четыре, шесть, а то и восемь человек. Удобства в лучшем случае на этаже. Если имелось что-то наподобие холла или столовой, то там нередко стоял телевизор и даже иногда какие-то древние продавленные диваны. Но всё-таки по большей части сухо, тепло и светло, что при общем развитии окружающей цивилизационной среды было весьма немаловажно. И после рабочего дня в этих самых «холлах» или при их отсутствии непосредственно «в номерах» стандартно собирались компании мужиков, выпить по рюмке, посмотреть футбол, да неважно, главное, пообщаться, провести свободное время, которое до того совершенно не знакомые друг с другом работяги со всей страны абсолютно не знали куда девать вдали от семей и привычной жизни, в чужих глухих местах, крайне плохо приспособленных для такого рода праздного времяпрепровождения. Вставать было всем наутро довольно рано, но всё-таки распорядок дня командировочного обычно значительно свободнее, чем обычно на предприятии или в организации, не «к гудку», потому нередко засиживались за полночь. И к концу вечера, когда иссякали стандартные темы разговоров, типа спорта, баб, детей и кто где служил, часто начинали «травить анекдоты» или рассказывать «смешные случаи». И вот тут меня с самой ранней юности почти всегда охватывала жуткая и глубочайшая тоска. Ещё раз подчеркну. Это в подавляющем большинстве случаев отнюдь не было какое-то отборное коллекционное быдло. Совсем уж всякую дрянь и пьянь, да и вообще абы кого в командировки не посылали. Отбирали наиболее ловких, сообразительных и ловких, многие с высшим образованием, зачастую отличные профессионалы в своем деле. Но их уровень юмора, то, над чем они искреннейше и с огромным удовольствием смеялись, представлялся мне чем-то совершенно диким и несусветным. Абсолютным маразмом за гранью добра и зла. И исключений практически не припомню, и единодушие веселящихся всегда было полным и всеобщим. Примерно то же самое происходило в палатах и «курилках» множества больниц, в которых я за жизнь полежал. Даже в тех же строительных бригадах или геологических партиях, если обстоятельства ограничивали свободу выбора общения. Короче, практически в любом мужском коллективе (впрочем, иногда несколько разбавленным и женским полом), предоставленном самому себе в плане предпочтения вида досуга и юмора, сопровождающего этот досуг. Мрак. Полнейший мрак и отчаянье. Я, собственно, вспоминаю обо всем этом не только от стариковской сентиментальности, но и совершенно конкретно применительно к современному массовому публичному юмору, который последние годы всё шире шагает по стране. Нет, в те времена тоже был своего рода официальный, можно сказать профессиональный юмор. Всякие там Тарапунька и Штепсель, Миров и Новицкий, Миронова и Менакер, я ко всем ним, честно говоря, был абсолютно равнодушен, включая, каюсь, всенародно любимого Аркадия Райкина. Чуть позже появились Горин, Арканов, начал проскальзывать Жванецкий, пошла сольная карьера Карцева и Ильченко. Уже другой уровень, более мне близкий, хотя тоже не могу сказать, что был от них без ума. Но никто из них всё-таки не вызывал у меня тоскливого отвращения. Писатели или актеры, иногда слегка и то и другое, разного уровня таланта и понимания смешного, они, как умели, делали свое дело, не сильно мне навязываясь. Но главное, каждый из них понимал, что юмор, это не жанр, а показатель качества. То есть, человек же не выходит на публику и не заявляет, что я сейчас буду гениально петь, великолепно танцевать или прекрасно читать стихи. Ты танцуй или читай, а я уже определю, насколько это хорошо. Так и с юмором. Нельзя изначально объявить, что вот я сейчас буду шутить. Ты говори, а я, как слушатель, уже отреагирую и таким образом для себя определю, смешно это или бред собачий. А сейчас вошло в моду начать выступление со слов: «Под ваши аплодисменты». Видимо, позабылось, что аплодисменты – это не «комплимент» от повара перед едой, а расплата по счету за ужин. Как если бы футболист выходил на матч, срывал с себя футболку, начинал радостно прыгать и обниматься с партнерами по команде, а только потом пытался как-нибудь забить гол. «Под ваши аплодисменты». И тут идет именно вал промышленного производства юмора в гигантских объемах. Выходят люди и так прямо в лоб и постановляют: «Мы сейчас будем очень смешно шутить». И вот один из столпов самого современного и популярного юмора приезжает в некий крупный приволжский город, его концерт транслируется по всероссийскому телеканалу, и человек объясняет, почему Орда в свое время называлась «золотой». Потому, что татары жили в низовьях Волги, а славяне выше по течению и мочились в реку. Вода до Орды, соответственно, доходила золотистого цвета, отсюда и название. Но дело не в том, что говорит этот «стэндапер». А в том, что зал лежит от хохота. И вот этот юмор тех самых «Домов колхозника», с воспоминаний о котором я начал, стал эталоном и стандартом. Уже Райкин, о скептическом отношении к которому я обмолвился, становится на этом фоне образцом тончайшей и изысканнейшей смеховой культуры. Уже и Тарапунька со Штепселем всплывают в памяти с некоторой даже теплотой. И Евгений Петросян не кажется идиотом. Ну, не знаю, до чего мы так дошутимся. Похоже, командировочные моей молодости окончательно победили в этой стране. И это уже без всякого юмора.