Враг у ворот
Практически во всех семьях моих одноклассников воевал кто-нибудь из самых близких родственников. Дед, отец или даже мать. А у меня реально на войне были только двоюродные и ещё более далекие по степени родства. Мать с отцом не успели по возрасту, хотя все соответствующие медали у мамы были, но как у «труженицы тыла», в четырнадцать лет вставшей к станку на военном заводе в Уфе. Дед, Вячеслав Васильев, теоретически мог бы, но он отбывал двадцатипятилетний срок на Колыме. А вот со вторым дедом, со стороны матери, отдельная история, некоторыми моментами которой я и хочу поделиться.
Реальная биография Абрама Львовича Старчевского всегда для мня была некоторой загадкой. Причем, с годами, чем больше я пытаюсь о нем что-то выяснить, она становится только загадочнее. Хотя и статья в Википедии имеется, и у него на родине в Павлограде в музее даже имеется то ли стенд, то ли даже отдельный зал, ему посвященный. Врать не буду, не был.
Самое любопытное и почти смешное в том, что когда я пытался о его жизни говорить с покойными матерью и бабкой, а позднее с младшим двоюродным братом, который гораздо ближе и чаще общался с дедом, чем я, правда, был ещё совсем ребенком, когда тот умер, то у всех имелись свои варианты разных событий той самой биографии, часто не имеющие между собой ничего общего.
Особенно это относилось к первой четверти прошлого века. Даже дата рождения – девяносто седьмой год, обычно ставилась под сомнение. Кто-то утверждал, что дед себе несколько лет скосил, кто-то, что, наоборот, прибавил, при этом причины тоже назывались самые разные. Вот то, что в шестнадцатом окончил Одесское художественное училище, это почти точно, но дальше совсем туман.
Брат Лёва уверял меня, что дед участвовал в Брусиловском прорыве и получил за это Георгия. А вторя жена деда уверяла, что Абраша в это время пьянствовал в Париже в «Ротонде» с Модильяни и брал уроки то ли у Моне, то ли у Мане. Но при этом во всех официальных биографиях написано, что Абрам Старчевский героически сражался в Гражданскую на стороне красных, по какому поводу позднее неоднократно участвовал в выставках художников-ветеранов той войны.
Короче, там полный винегрет. И добиться истинной правды уже не получится даже не столько потому, что дед умер в шестьдесят девятом, а потому, что и при жизни он к этой самой правде относился, мягко говоря, слишком творчески. Никогда не позволяя ей испортить хорошую историю.
Но были кое-какие моменты, когда мне почему-то казалось, что он не фантазирует, а рассказывает то, что действительно было и как было. И особенно это относилось к сорок первому году.
Дед тогда уже был довольно известным на Украине художником, прекрасно зарабатывал. И жил с женой, тещей и двумя дочерьми, младшей из которых только исполнилось два года, в огромной роскошной квартире в центре Харькова, уже не столицы, но пока ещё и не совсем провинции. Но вдруг весной ему почему-то втемяшилась в голову навязчивая идея немедленно переехать в Москву. Теоретически с его связями и авторитетом это можно было сделать вполне спокойно и комфортно с помощью Союза художников. Но с этим самым Союзом и с его региональными и городскими отделениями постоянно происходила какая-то чехарда, я в нюансах так и не разобрался, и, чтобы одновременно и быстро, и хорошо, ну, никак не получалось. Короче, единственное, что деду удалось, это сдать свою харьковскую квартиру, в взамен получить комнату четырнадцать с половиной метров, в той самой коммуналке, о которой я неоднократно подробно писал, где сейчас «Табакерка». Туда они впятером и перебрались в первых числах июня сорок первого.
Многочисленные, остающиеся на Украине родственники, крутили пальцем у виска. А через три недели началась война. Из этих родственников не выжил никто. Только младший брат деда, Яков, профессиональный военный, уже к тому времени находившийся в войсках.
Осенью, когда немцы подошли к Москве, всё тот же Союз художников приложил деду с семьей уехать в эвакуацию. Под мобилизацию он не подходил и по возрасту, тогда ещё брали только с девятьсот пятого, и как особо ценному профессионалу политического плаката ему полагалась «бронь», и со здоровьем там что-то тоже было не очень подходящее. Но дед отказался и отправил только семью.
Дед рассказывал, когда в октябре, перед самым введением осадного положения, с Площади трёх вокзалов проводив поезд на Уфу, он подошел перекурить к месту, где стояло несколько урн и мусорных баков, то увидел, что они почти полны порванными партийными и комсомольскими билетами. Возможно, тут дед по своему обычаю несколько приукрасил.
А потом он записался в дивизию народного ополчения. Но оружия им не выдали, сказали, что позже, а пока в компании в основном женщин и стариков отправили рыть окопы и устанавливать противотанковые ежи куда-то в сторону Волоколамска. Там они с этими лопатами геройствовали немного больше месяца, пока в начале декабря на их позиции не подошли свежие дивизии из Сибири и с Дальнего Востока. И ополченцам приказали возвращаться по домам.
Больше попыток попасть не передовую дед не делал. До конца войны работал по профессии, и как плакатист, и даже в какой-то мере как архитектор, что-то потихоньку в Москве стали приводить в порядок уже тогда. И когда я несколько раз за жизнь спрашивал деда, почему он тогда не уехал с семьей в эвакуацию, на что были все основания, в том числе, родные с его помощью легче бы перенесли все тяготы тех лет, он обычно отмалчивался и переводил тему. Только однажды, приняв несколько лишних рюмок коньяка, сказал что-то типа, мол, бывают ситуации, когда понимаешь, что дальше бежать не столько некуда, сколько просто нельзя.
Но больше ничего не уточнял. Впрочем, я и не настаивал
Реальная биография Абрама Львовича Старчевского всегда для мня была некоторой загадкой. Причем, с годами, чем больше я пытаюсь о нем что-то выяснить, она становится только загадочнее. Хотя и статья в Википедии имеется, и у него на родине в Павлограде в музее даже имеется то ли стенд, то ли даже отдельный зал, ему посвященный. Врать не буду, не был.
Самое любопытное и почти смешное в том, что когда я пытался о его жизни говорить с покойными матерью и бабкой, а позднее с младшим двоюродным братом, который гораздо ближе и чаще общался с дедом, чем я, правда, был ещё совсем ребенком, когда тот умер, то у всех имелись свои варианты разных событий той самой биографии, часто не имеющие между собой ничего общего.
Особенно это относилось к первой четверти прошлого века. Даже дата рождения – девяносто седьмой год, обычно ставилась под сомнение. Кто-то утверждал, что дед себе несколько лет скосил, кто-то, что, наоборот, прибавил, при этом причины тоже назывались самые разные. Вот то, что в шестнадцатом окончил Одесское художественное училище, это почти точно, но дальше совсем туман.
Брат Лёва уверял меня, что дед участвовал в Брусиловском прорыве и получил за это Георгия. А вторя жена деда уверяла, что Абраша в это время пьянствовал в Париже в «Ротонде» с Модильяни и брал уроки то ли у Моне, то ли у Мане. Но при этом во всех официальных биографиях написано, что Абрам Старчевский героически сражался в Гражданскую на стороне красных, по какому поводу позднее неоднократно участвовал в выставках художников-ветеранов той войны.
Короче, там полный винегрет. И добиться истинной правды уже не получится даже не столько потому, что дед умер в шестьдесят девятом, а потому, что и при жизни он к этой самой правде относился, мягко говоря, слишком творчески. Никогда не позволяя ей испортить хорошую историю.
Но были кое-какие моменты, когда мне почему-то казалось, что он не фантазирует, а рассказывает то, что действительно было и как было. И особенно это относилось к сорок первому году.
Дед тогда уже был довольно известным на Украине художником, прекрасно зарабатывал. И жил с женой, тещей и двумя дочерьми, младшей из которых только исполнилось два года, в огромной роскошной квартире в центре Харькова, уже не столицы, но пока ещё и не совсем провинции. Но вдруг весной ему почему-то втемяшилась в голову навязчивая идея немедленно переехать в Москву. Теоретически с его связями и авторитетом это можно было сделать вполне спокойно и комфортно с помощью Союза художников. Но с этим самым Союзом и с его региональными и городскими отделениями постоянно происходила какая-то чехарда, я в нюансах так и не разобрался, и, чтобы одновременно и быстро, и хорошо, ну, никак не получалось. Короче, единственное, что деду удалось, это сдать свою харьковскую квартиру, в взамен получить комнату четырнадцать с половиной метров, в той самой коммуналке, о которой я неоднократно подробно писал, где сейчас «Табакерка». Туда они впятером и перебрались в первых числах июня сорок первого.
Многочисленные, остающиеся на Украине родственники, крутили пальцем у виска. А через три недели началась война. Из этих родственников не выжил никто. Только младший брат деда, Яков, профессиональный военный, уже к тому времени находившийся в войсках.
Осенью, когда немцы подошли к Москве, всё тот же Союз художников приложил деду с семьей уехать в эвакуацию. Под мобилизацию он не подходил и по возрасту, тогда ещё брали только с девятьсот пятого, и как особо ценному профессионалу политического плаката ему полагалась «бронь», и со здоровьем там что-то тоже было не очень подходящее. Но дед отказался и отправил только семью.
Дед рассказывал, когда в октябре, перед самым введением осадного положения, с Площади трёх вокзалов проводив поезд на Уфу, он подошел перекурить к месту, где стояло несколько урн и мусорных баков, то увидел, что они почти полны порванными партийными и комсомольскими билетами. Возможно, тут дед по своему обычаю несколько приукрасил.
А потом он записался в дивизию народного ополчения. Но оружия им не выдали, сказали, что позже, а пока в компании в основном женщин и стариков отправили рыть окопы и устанавливать противотанковые ежи куда-то в сторону Волоколамска. Там они с этими лопатами геройствовали немного больше месяца, пока в начале декабря на их позиции не подошли свежие дивизии из Сибири и с Дальнего Востока. И ополченцам приказали возвращаться по домам.
Больше попыток попасть не передовую дед не делал. До конца войны работал по профессии, и как плакатист, и даже в какой-то мере как архитектор, что-то потихоньку в Москве стали приводить в порядок уже тогда. И когда я несколько раз за жизнь спрашивал деда, почему он тогда не уехал с семьей в эвакуацию, на что были все основания, в том числе, родные с его помощью легче бы перенесли все тяготы тех лет, он обычно отмалчивался и переводил тему. Только однажды, приняв несколько лишних рюмок коньяка, сказал что-то типа, мол, бывают ситуации, когда понимаешь, что дальше бежать не столько некуда, сколько просто нельзя.
Но больше ничего не уточнял. Впрочем, я и не настаивал