Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Из жизни овец и оленей

Я уже пытался обратить внимание читателей на замечательную историю, которая произошла с двумя нашими согражданами в городе Липецке. И рекомендовать как прекрасный пример творческого развития лексической стилистики лидера нашей нации.  http://mygorod48.ru/people/user/20/blog/4982/  Ссылку сделал глубокой ночью, потому не было сил и времени комментировать. Впрочем, и комментировать-то там особенно нечего, однако сегодня я счел все-таки возможным сказать несколько слов дополнительно по этому поводу.

То, что я сейчас попытаюсь объяснить, на самом деле словами объяснить нельзя. Во всяком случае, не будучи великим писателем. А, возможно, и будучи нельзя. По крайней мере, я и у самых великих полного и совершенно точного определения этого за всю свою жизнь так и не встретил. Но всё же попытаюсь хоть как-то справиться, надеясь, однако, не на могучую силу собственного слова, но на житейский опыт и мудрость читателя.

 

Я не считаю себя каким-то уж уникальным оптимистом и жизнелюбом. Но и особых обратного рода отклонений за собой не замечал, то есть инстинкт самосохранения развит вполне нормально, лития в организме достаточно и никакие суицидальные порывы и настроения мне не свойственны. Однако, несколько раз пришлось оказаться в ситуациях, когда чисто физическая боль, не отключая при этом сознания, превосходила, видимо, некий лимит моего терпения. И тогда мне не то, чтобы хотелось умереть, даже в эти моменты я не переставал очень хотеть жить, как, видимо, любое нормальное живое существо, но так как иного способа прекратить боль, кроме как прекратить жизнь я не видел, то всё же желание это прекращение боли оказывалось больше желания жизни.

 

Понимаю, что путано, но я предупреждал. Уж не знаю, к счастью ли, скорее все же к счастью, но в такие моменты я был лишен физической возможности самостоятельно отказаться от жизни и, в конце концов, меня спасали. Я прекращал чувствовать боль. Конечно, организм еще какое-то время находился в послестрессовом состоянии, но малейший намек на желание отказа от жизни исчезает в тот же момент, как только уходит, или хотя бы теряет запредельную остроту сама боль, и наоборот, каждое мгновение испытываешь счастье от её отсутствия или даже, всего лишь, ослабления.

 

С моральной болью, тут я должен использовать это весьма условное и очень не точное определение, дабы совсем не погрязнуть в психологических нюансах, история несколько иная. Она не проходит столь бесследно. Да, конечно, лично я уверен, что при всех поэтических сравнениях и художественных красотах, в подавляющем большинстве случаев то, что мы называем душевной болью, не столь сильно и губительно, как настоящая серьезная боль физическая. Но, все-таки, в большинстве случаев, а не во всех. Однако, главное даже другое. Когда человек выходит, например, из приступа почечной колики, то он это ни с чем не может перепутать. А вот тот, кто посчитает, что душевная рана (опять вынужденно затертые до почти неверности слова) затянулась, обида забылась, чувство оскорбленности притупилось и вообще вполне можно спокойно продолжать существовать дальше, может сам в себе очень даже ошибаться. И в какой-то неведомый момент по, казалось бы, так же совершенно неведомой причине все вдруг снова всплывает с новой, еще большей силой, и уже нет возможности терпеть, и продолжать жить еще хочешь, но так жить и с этим жить уже не можешь.

 

-- Расстрелять! -- тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.

 

Я неоднократно возвращался к мысли, высказанной когда-то Юлией Латыниной, что в ситуациях, когда обиженный условный горец, специально не заостряюсь сейчас на конкретных национальностях, каждый понимает, о чем я говорю, берется за автомат, униженный условный русский уходит в запой. И так же многократно в разных вариантах вынужден был замечать, что сама мысль, конечно, имеет под собой определенную почву, но не только не является абсолютно верной, а, по большому счету, в конце концов, оказывается и совсем не верной.

 

Я употребил в данном случае «по большому счету» не как паразитическое вспомогательное, а как вполне смысловое, значащее выражение. Потому как здесь вступают в силу законы и больших чисел, и долгих времен, и обширных пространств. Горцы, они, понятно, все из себя такие гордые, независимые и вспыльчивые. Но как-то так великих горских империй и даже просто крупных, мощных независимых государств, за обозримую историю не сложилось. А вот на больших равнинах случалось разное, возможно и не столь независимо-гордое, но чаще всего много более кровавое просто по несоотносимости масштабов.

 

Только не надо подозревать меня в трюизме типа «русские долго запрягают…» и прочих подобных благоглупостях. И запрягают обычно, и едут потом не с такой уж небывалой и фантастической скорость. Дело совсем в другом. В том, что накопив в душе обиды и начав от  них испытывать боль, превосходящую меру терпения, не хуже других жители наших равнин  теряют чувство самосохранения и начинают лезть начальству в морду вполне попутно успешно уничтожая, что своих, что чужих. Поскольку, при сильной этой самой боли, критерии довольно быстро стираются, а озверение растет в геометрической прогрессии.

 

Конечно, мне могут возразить, приводя множество конкретных исторических фактов. И даже почти со всеми я, скорее всего, вынужден буду согласиться. Но тут как раз та ситуация, когда ни один факт не создает тенденции или прецедента. Нас ведь, в самом деле, много и у каждого свой болевой порог. И где и когда, и на чем замкнет, предугадать не дано. Но опять закон больших чисел. Тычут и тычут мордой в дерьмо, тычут и тычут…

 

Чё, правда они считают, что так может происходить со всеми, везде и бесконечно?

 


Tags: Менты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 12 comments