February 1st, 2013

вторая

Колодец и маятник

Канторы всех мастей, родов и видов совсем свихнулись от несовпадения мерзостных реалий, проступающих сквозь слишком туманный и ядовитый для них воздух свободы, с собственными идеалами и ощущениями нравственного комфорта. И договорились до того, а, скорее всего, даже не просто договорились заболтавшись, а и сами искренне поверили в то, что посткоммунистическая приватизация была «рабской» и ничуть не лучше, а возможно даже и хуже, чем не только сталинские лагеря, но и вообще весь лагерный сталинизм.

Богатейшая идея, конечно, ради утверждения которой даже Гойю стоит призвать себе в союзники, утверждая, что хоть художник и не мог не понимать и не ощущать всех ужасов испанской инквизиции и мракобесия, но так называемое «освобождение», принесенное на штыках наполеоновской армии, для истинного патриота ещё хуже.

Франсиско Гойя хороший художник. То, что он один из самых моих любимых, это моё сугубо личное дело. Но с картин подобных мастеров каждый считывает что может, что хочет и на что способен. Однако Гойя не был публицистом и не писал статей для средств массовой информации. Поэтому мне неизвестно, как бы он сформулировал свою оценку баланса нравственных категорий в соотношении «сталинской инквизиции» и «рабской республиканской приватизации».

А художник Кантор, кроме того, что рисует, ещё и вещает предельно громогласно, как только возможно в условиях нынешних технических достижений по распространению разного рода умных мыслей.

Такие великие идеалисты, как Кантор, много отвратнее и опаснее, чем любые прохановы с лимоновыми. Потому, что канторы совращают те души, что далеко не безнадежны и изначально стремятся к добру и свету. Сам Максим Карлович употребил выражение «метаморфозы гражданских позиций». Кстати, довольно точное. Единственное, что я ещё добавил бы, так это «одновременно метаморфозы позиций нравственных». Превращение духовных исканий в искательную подлость.

Антон Носик, в на редкость, как мне кажется, удачном (настолько точном по духу для этого автора, что по мелочам даже спорить не хочется) тексте на эту тему, уж не знаю, из вежливости, или действительно так считает, назвал Максима Кантора, кроме всего прочего, ещё и философом.

Но мне ближе картина другого, в моем понимании действительно истинного философа, хоть мало кто его ценит именно в таком качестве, который, хоть и с другого континента и из другого времени в совершенно фантастической, не имеющей никакого отношения к реальным историческим событиям форме, выразил свою позицию по данному поводу:

«И вот уже на твердом полу темницы не осталось ни дюйма для моего обожженного, корчащегося тела. Я не сопротивлялся более, но муки души вылились в громком, долгом, отчаянном крике. Вот я уже закачался на самом краю -- я отвел глаза...
И вдруг -- нестройный шум голосов! Громкий рев словно множества труб! Гулкий грохот, подобный тысяче громов! Огненные стены отступили! Кто-то схватил меня за руку, когда я, теряя сознанье, уже падал в пропасть. То был генерал Лассаль.
Французские войска вступили в Толедо. Инквизиция была во власти своих врагов».

У меня же нет мощи таланта Эдгара Алана, потому я не буду и пытаться создать собственной картины. А просто признаюсь, что когда слышу подобные рассуждения этих самых канторов, мне всегда приходят на ум слова, может быть, не самого большого русского поэта, но великого провидца и просто человека, безупречно тонко и точно чувствующего подобные ситуации, Александра Галича:

«Жаль я, сука, не добил тебя в Вятке».
вторая

Без балалайки

По случайности, не имеющей отношения к делу, я тут прочел в неком блоге текст, который привлек мое внимание. Автор, как я понимаю, наш бывший соотечественник, около десяти лет живет в США, а сейчас завершает образование в магистратуре Университетского колледжа Оксфорда. И он написал о случае на одном из семинаров. Думаю, лучше частично процитировать, чем пересказывать.

«…Один дед ни с того, ни с сего решил поделиться где-то им услышанной историей. История была о том, как финны по ночам залезали в лагерь, где ночевали красноармейцы, и резали их. Причем он чуть не хохотал от удовольствия. Вот, мол, где финские ножи-то пригодились! Я не выдержал, встал, и сказал, что мой дед был красноармейцем в финскую. И что, вообще-то, их никто не спрашивал, добровольцев там не было. Им сказали, что они идут освобождать финских крестьян от ига капиталистов. А не нравится? - трибунал. Так, что радоваться тут, особо, нечему. После этого настала такая мертвая пауза... Старички же, похоже, просто расходились от любопытства - как же, тут, в Оксфорде - внук солдата красноармейца?? И не в лаптях, и даже без балалайки?»

Там ничего больше нет про этого «деда», имел ли он сам или какие-то его родственники отношение к войне между СССР и Финляндией, не сказано, но даже и это не очень принципиально. Сам же автор явно гордится и своим собственным дедом, и, особенно, собой, и чувствует, похоже, во всех вопросах свою абсолютную моральную правоту и превосходство.

А я вот как-то так задумался… Нет, понятно, что и нашему ветерану, прежде чем в подробностях рассказывать, как он в своё время при взятии «языка» перерезал горло десятку немцев, хорошо бы посмотреть, нет ли среди слушателей потомков тех зарезанных солдат. А этим потомкам рассказ тоже может быть не слишком приятен. И вообще, лучше быть тактичным и чутким, вне зависимости от национальности, возраста и личного опыта.

Но я сейчас несколько о другом. О чувстве гордости за любого «деда красноармейца», чем бы он ни занимался, одновременно с явным присутствием особо острого удовольствия от пройденного собственного пути до Оксфорда именно в качестве «внука красноармейца».

Ну, не знаю, не знаю… Всё-таки не оставляет ощущение какой-то моральной неопрятности…
вторая

«...мы должны уйти...»

Отлил в граните:

«Сегодня исключительно востребовано углубление совместной работы, партнёрства государства и всех традиционных конфессий. Сохраняя, безусловно, светский характер нашего государства, не допуская огосударствления церковной жизни, мы должны уйти от вульгарного, примитивного понимания светскости» .