December 22nd, 2015

вторая

Темперирование клавира

Получил вопрос в комментарии:

«Не могу понять, как для Вас Латынина может быть любимым автором? Кстати, публикации Латыниной не пропускаю, слушаю все эфиры, прочитал все её книги (и все это с конца девяностых). Вот любовь своей жены к Латыниной понимаю, а Вашей ярко выраженной к ней симпатии нет. Я прочитал абсолютно весь Ваш журнал, видимо, этого недостаточно. Диссонанс какой- то».

Ну, во-первых, я никогда не называл Юлию Леонидовну своим «любимым автором», это, пожалуй, более может относиться к Андрею Платонову. Однако, не стану цепляться к мелочам, понятно, о чем речь. И написал на эту тему уже столько всякого предельно подробного, что там, справа, целый отдельный «тэг» имеется. Но из уважения к человеку, который совершил несомненный читательский подвиг (я и сам не смог бы уже прочесть всего здесь за столько лет понаписанного), тезисно постараюсь повторить ещё раз.

Хоть я и прожил вторую половину жизни в относительно нормальных, потом уже и вовсе приличных жилищных условиях, но от настоящих родимых пятен никуда не деться, так до смерти и останусь человеком бараков и коммуналок, в которых вырос.

А там подавляющее большинство времени общения проходило на кухнях и в очередях перед ванной или сортиром. И общественное мнение вместе с политическими объединениями возникало там же. Так вот, кто-то с кем-то мог быть не очень согласен по поводу опричнины или петровских реформ, большое значение имело разное отношение к Черчиллю, Ахматовой или Шостаковичу. Кто-то был уверен, что «Му-му» написал Чехов, а кто-то и вовсе не сомневался, что «Му-му» это главное средство общения Васьки-алкаша из угловой каморки. На все эти темы оказывалось можно спорить до хрипоты и чуть ли не взаимных оскорблений до обоюдного бойкота на пару часов.

Однако я всегда знал, кто способен спереть (не воспользоваться в безвыходной ситуации, а потом, извинившись, признаться, а именно втихую спереть) моё мыло из ванной комнаты, кинуть из мести какую-нибудь гадость в борщ, рассказать жене, какая в её отсутствие девушка приходила ко мне слишком часто, из принципа, а не по забывчивости не донести важную информацию, переданную по общественному телефону, когда меня нет дома, настучать в милицию, что у меня ночуют приятели без московской прописки, и прочее подобное, предельно понятное тому, кто жил в наше время.

А кто при всех самых принципиальных разногласиях на такое не способен в любой ситуации и при любых обстоятельствах.

Если же ещё короче и примитивнее, то кто может, а кто нет продать или предать, кому можно, а кому нельзя доверять. (тут обязан признаться, что иногда ошибался, но очень редко, впрочем, и доверял весьма немногим).

Так вот, Юлия Леонидовна Латынина для меня человек второго рода. Когда сажали Ходорковского или Пусек, брали Крым или убивали Немцова, принимали «закон Димы Яковлева» или составляли «список Магницкого», мне не нужно уточнять, как Латынина в принципе к этому относится.

А по нюансам и оттенкам… Да, иногда они бывают очень важными, даже важнейшими на мировоззренческом уровне. Типа понимания тенденций развития и даже самой сути европейских ценностей. И мои разногласия с Юлией Леонидовной (не могу сказать «наши разногласия», поскольку она не подозревает о моем существовании) иногда бывают столь для меня серьезными, что я расстраиваюсь, испытываю до болезненности неприятные ощущения и пытаюсь по этому поводу что-то внятное сформулировать. Вернее, всё это, конечно, в прошлом и относится ко времени, когда я ещё видел в подобном хоть какой-то смысл.

А сейчас я могу только о чем-то мельком упомянуть, когда ещё раз с тихим удовлетворением убеждаюсь, что по большому счету мы с Латыниной на одной стороне давно сошедшей с орбиты и неотвратимо удаляющейся в темную бездну слабо серебрящейся Луны…
вторая

IBM Pc assembler language and programming

Умоляю, не надо сразу на меня набрасываться, я не собираюсь хоть сколько-то обобщать, а исключительно в рамках собственного опыта, круга знакомств и впечатлений. Только личная картинка, ничего более.

Начиная с конца восьмидесятых, когда ещё никакой настоящей свободой передвижения и не пахло, а об отмене выездных виз лаже не мечтали, но уже створка приоткрылась, и понятие «свалить в Штаты» из невообразимой экзотики превратилось во вполне при большом желании осуществимую реальность, существование обычной советской семьи на Брайтоне складывалось примерно так.

Первую неделю как-то худо-бедно обустраивались, восторженно смотрели по сторонам, в основном, конечно, на разнообразие сортов колбасы в магазинах, пытались ходить в гости к приехавшим ранее друзьям и знакомым, дышали воздухом свободы и испытывали от него почти постоянный оргазм.

Потом понимали, что на хер здесь никому такие красивые не нужны и заняться из приятного и увлекательного совершенно нечем. Мужик ложился на диван с газетой перед телевизором, но особо не читал и не слушал, хотя иногда посматривал, поскольку с английским языком было хреново, а русскоязычное уж слишком скушно, и принимался вдумчиво квасить неожиданно дешевую местную «Смирновку».

А баба шла мыть посуду и драить полы в забегаловку, после чего ночами зубрила язык и готовила уроки для заочных бухгалтерских курсов. Чуть позднее её настольной книгой стала «Основы программирования АйБиЭм ПиСи». И у кого-то через несколько месяцев, у кого-то через годик или несколько больше, но начинали капать хоть какие-то реальные денежки, до зарплаты, конечно, постоянно не хватало, но тянули всё лучше. Вернее, тянула баба, а мужик продолжал тосковать и квасить, твердо выучив единственное – известное, но до того не сильно употребимое на родине слово «депрессия».

Иногда это заканчивалось плохо, иногда очень плохо, вплоть до разводов и самоубийств. Но в большинстве случаев проносило. В конце концов глава семейства подсаживал печень, чуть уменьшал количество потребляемого спиртного, кряхтя вставал с дивана и шел пахать. Теперь их дети давно закончили самые престижные университеты, а старики в Калифорнии или Флориде не очень любят вспоминать рай своей брайтоновоской наивной невинности.

В начале девяностых я во многих оставшихся семьях наблюдал похожую картину. Мужик, уволенный из НИИ, ещё какой советской конторы неизвестного назначения, да и со стройки, с завода или редакции, разочаровавшись в свободе и демократии, сутками бухал под бурчащий телек.

А баба брала ставшие впоследствии всемирно знаменитыми клетчатые сумки и перлась в какую-нибудь задницу планеты за «левым» Адидасом. И тут заканчивалось по-разному, иногда много хуже, чем в Америке, но в большинстве случаев всё-таки вытащили бабы мужиков своих из запоев и депрессий. Встали они, кряхтя, со своих прокуренных и подавленных диванов, сделали за несколько лет совсем другую страну.

Которую, правда, потом общими невероятными усилиями триумфально просрали, но это уже совсем иная история, о ней сказал всё, что мог, тут претензии не принимаются.

А я сейчас совсем о другом. О том, что видел сон. Среди стонущих и воняющих пьяной тоской городов сонными утрами начинают хлопать озверевшие двери подъездов, и кутаясь в облезшие с прежних жирных времен соболя, оказавшиеся гримированными кошками, выходят воевать с миром и судьбой русские бабы, бессчётный раз давая своим мужикам передышку…

И очень не хочется досматривать этот сон до конца.