September 16th, 2016

вторая

Всё течет, всё из меня…

В Москве происходят великие, грандиозные и судьбоносные инфраструктурные преобразования. Захватили власть и правят бал люди, надменно называющие себя «урбанистами». Они презрительно отметают любые не то, что возражения, но и малейшие замечания с стороны темного народа, не понимающего своего счастья.

Как недавно написала одна из самых прогрессивных отечественных публицистов, «наконец Собянин начал превращать город в удобное место для жизни людей».

Да, я и не спорю хотя бы потому, что и не с кем, и не спрашивает никто. Вот только в блоге могу тоскливо постукать пальцем по клавиатуре, да и то потому, что во время сигареты под первую чашку кофе нет охоты заниматься чем-то более серьёзным.

Сегодня с утра отключили холодную воду. Не знаю точно во сколько, но часов в восемь её уже не было. Из крана идет только крутой кипяток, руку поднести невозможно.

Дабы не утомлять подробностями, скажу лишь, что, как человек кое-что понимающий в этом деле, умудрился всего минут за пятьдесят связаться по цепочке со всеми соответствующими службами до максимального уровня, доступного рядовому гражданину моего типа без подключения специальных связей и знакомств. В Западном округе ответственный товарищ, не дожидаясь моего вопроса, сразу ответил:

- Если вы насчет воды, то мы ни при чем, это Москва отключила.
- А когда…
- Москва не сообщает.

Вообще-то, в таких сложных инженерных системах, как водоснабжение мегаполиса, всё может случится. Правда, за последние пару с лишним десятилетий я не помню, чтобы подобное происходила в современных домах. Но и это не о чем не говорит, первый инфаркт тоже потому и первый, что случается впервые. Умиляет именно абсолютное совершенство и блистательная герметическая завершенность формулировки:

- Москва не сообщает.

P.S. Около двенадцати воду дали.
вторая

Только птицы кричат в тишине за холмами…

Жалкие остатки штрафного батальона прорыва, в решительный момент атаки оставленного без поддержки и брошенного на произвол судьбы основными силами, попавшего в окружение, потерявшего подавляющее большинство личного состава, всё-таки пробились к какому-то островку ещё не занятой врагом территории, настолько крохотному и убогому, что оккупантам просто лень было тратить на него силы и время. Пока лень, но хотя бы пока.

Огляделись. Более не по сторонам, да и на что там, собственно смотреть, а пристально вглядываясь друг в друга. Зрелище, конечно, жутковатые. Выжили считанные единицы. Остальные или погибли, или сдались врагу, или дезертировали в совсем уже неизвестном направлении. Да и уцелевшие не сказать, что самая отборная элита, разные попадаются, очень разные. И всё-таки…

И всё-таки они единственные, кто сумел уцелеть и с честью выйти из боя. Потому каждый может с кем-то не соглашаться и спорить до последней хрипоты, кого-то любить, а кого-то почти и ненавидеть, понимать с полуслова или, наоборот, не понимать совершенно, возможно что угодно, ни малейшего единообразия или даже хоть какой-то общности. Но зато каждому можно безусловно доверять, и каждый достоин уважения. Здесь всё по большому счету свои.

Но идёт время. На островке вполне можно существовать, а кто-то вполне способен считать это и полноценной жизнью. У врага руки и ноги до столь отдаленного захолустья так всё и не ходят. Однако изредка у кого-то из маргиналов, неважно идейных или вынужденных, всё равно по той или иной, иногда относительно объективной и в какой-то степени предсказуемой, иногда совершенно личной и неожиданной порой до парадоксальности, причине, но сдают нервы. Люди исчезают.

Не имеет значения, исчезают морально или физически, но перестают быть своими. В какой-то момент остаются совсем уж немногие. Переглядываются между собой, понимают, как их мало, зато уж эти-то последние бойцы, пусть давно переставшие быть именно бойцами в прямом смысле слова, однако уж такие свои…

А за периметром другой, враждебный мир существует по собственным законам. Кажется, будто и эти законы, и он сам не имеют никакого отношения к островку. Там чужие, какое может быть до них дело.

И вот, казалось бы, без особых что внутренних, что внешних поводов, но почему-то одновременно в очень короткий промежуток времени почти все оставшиеся, за редчайшим исключением, начинают говорить странное и поступать странно. То есть, сначала больше говорить, но уже потихоньку и поступать, однако явно, что это «потихоньку» - лишь начало.

Нет, нет, никакого предательства или подлости, всего лишь признание сперва того, что те, вражеские законы нельзя игнорировать, потом, что их все же следует в определенной мере учитывать, далее, что, возможно, на них даже есть способы как-то повлиять, ну, а затем…

Тогда до тебя, наконец, доходит, что на острове своих практически не осталось.