April 2nd, 2017

вторая

1932 - 2017

Танки идут по Праге
в закатной крови рассвета.
Танки идут по правде,
которая не газета.

Танки идут по соблазнам
жить не во власти штампов.
Танки идут по солдатам,
сидящим внутри этих танков.

Боже мой, как это гнусно!
Боже — какое паденье!
Танки по Яну Гусу.
Пушкину и Петефи.

Страх — это хамства основа.
Охотнорядские хари,
вы — это помесь Ноздрева
и человека в футляре.

Совесть и честь вы попрали.
Чудищем едет брюхастым
в танках–футлярах по Праге
страх, бронированный хамством.

Что разбираться в мотивах
моторизованной плетки?
Чуешь, наивный Манилов,
хватку Ноздрева на глотке?

Танки идут по склепам,
по тем, что еще не родились.
Четки чиновничьих скрепок
в гусеницы превратились.

Разве я враг России?
Разве я не счастливым
в танки другие, родные,
тыкался носом сопливым?

Чем же мне жить, как прежде,
если, как будто рубанки,
танки идут по надежде,
что это — родные танки?

Прежде чем я подохну,
как — мне не важно — прозван,
я обращаюсь к потомку
только с единственной просьбой.

Пусть надо мной — без рыданий
просто напишут, по правде:
«Русский писатель. Раздавлен
русскими танками в Праге».

23 августа 1968
вторая

Простите, если не слишком актуально…

Признаться, подавляющее большинство произведений советской литературы из школьной программы моего времени вызывали у меня исключительно раздражение. То есть, не сами по себе, тут я был попросту совершенно равнодушен, но вот то, что приходилось тратить время и силы на абсолютно не интересные мне тексты, никакой связи которых с истинной литературой я не видел, это вызывало самые отрицательные эмоции.

Однако даже на этом общем сером и бездарном фоне лично для меня почему-то выделялась своей почти комической убогостью «Повесть о настоящем человеке». Впрочем, возможно, причиной тому стала и не сама повесть, а разошедшаяся по анекдотам опера, которую на самом деле практически никто целиком и со сцены не слышал, но иногда транслировали по радио сокращенный вариант, и там действительно были смешные моменты.

Ну, и, видимо, свою лепту вносил сусальный фильм Столпера с красавцем Кадочниковым, который в семидесятые выглядел уже почти пародийно, но довольно регулярно показывался по телевизору и уже только этим дополнительно действовал на нервы.

Но следует признать, что и сама книжка тоже была достаточно лубочной и уж слишком идеально, одновременно примитивно, правильной. И, если в первой редакции «Молодой гвардии», вышедшей в том же сорок шестом, очень чутко чувствующему конъюнктуру Фадееву настолько не удалось сразу верно передать «организующую и руководящую роль партии», что пришлось писать второй «идеологически верный» вариант, то Полевой избежал здесь и малейших неточностей. И тон в «Повести задавала эмоционально и воспитательно кульминационная сцена, кстати, потом особенно нелепо смотрящаяся и звучащая в опере, где комиссар приводит Мересьеву основной решающий аргумент; «Но ведь ты же советский человек!»

А на всё это ещё и накладывалось вдалбливание под давлением «военно-патриотического воспитания» со всяческими «сборами», «классными часами», плакатами на школьных стенах и прочим подобным массовым шаманством. К тому же из военных героев «первого ряда», типа Матросова, Космодемьянской и Гастелло, Маресьев оставался одним из немногих, если не единственным, здравствующим, и его было многовато в информационном пространстве. Достаточно вспомнить, что именно он в шестьдесят седьмом передал привезенный из Ленинграда факел Брежневу для зажжения вечного огня у Могилы Неизвестного солдата.

А потом Алексея Маресьева потихоньку начали забывать. Я точно не знаю, когда повесть Полевого убрали из школьной программы, скорее всего в первой половине девяностых. Хотя мой младший, двадцатитрехлетний сын что-то, после настойчивых напоминаний, и вспомнил из списка рекомендованной для внеклассного чтения литературы, но он не очень в этом отношении юноша стандартный, подавляющее большинство, подозреваю, и вовсе нынче никакого представления о Маресьеве не имеют.

Правда, в 2001 году в Театре Российской армии решили широко отметить восьмидесятипятилетие героя, но в момент начала торжественного вечера вышел на сцену ведущий и объявил, что час назад Алексей Петрович скончался. Старики в зале встали со слезами на глазах. А кроме стариков там практически никого и не было.

Между тем, из паренька, родившегося незадолго до октябрьского переворота на хуторе под Камышином, человек-то получился действительно уникальный. И суть не в том, был ли он первым или единственным таким, боевым летчиком без ног. И не в том, насколько в его уникальной судьбе сыграло роль то, что он «настоящий советский человек». Здесь факты просты и однозначны. И не зависят от художественной ценности любых произведений якобы искусства. И от всего того, что и в какой форме потом было накручено вокруг этого.

Алексей Маресьев всё это совершил. Главное не придумано. Он летал на протезах, дрался почти до конца войны и, плюс к четырем до ранения, сбил ещё семь вражеских истребителей. Остальное по сравнению с этим не имеет никакого значения.

Только я ни в коем случае не призываю вернуть «Повесть» в школьную программу. Я вообще сейчас ни к чему не призываю. Всего лишь хочу выразить свое уважение этому человеку.