?

Log in

No account? Create an account

Сентябрь, 6, 2017

Меня, честно говоря, вся эта история с дачей взятки Улюкаеву изначально абсолютно не интересовала. Что они там между собой вытворяют, это, с моей точки зрения, их совершенно личное дело, ко мне никакого отношения не имеющее.

Главное, что эта замечательная команда предельно эффективно работает на развал и уничтожение одного из неприятных и болезненных наростов на теле человечества, а уж какими там методами и кто при этом из них в какой-то момент окажется съеденным, это пустые мелочи, не стоящие особого внимания. Тем более, я прекрасно знаю, какие суммы и какими способами, белыми, черными и серобуромалиновыми между ними ходят, так что, вообще весь сюжет с какими-то двумя жалкими лимонами гроша ломаного не стоит.

Но охотничье чутье одно из немногих чувств, которые у человека с годами не слабеют, а иногда и совсем наоборот. Что-то просто толкнуло меня под руку, когда в суде в качестве вещественных доказательств, а потом и в прессе в виде распечаток, появились записи переговоров между Сечиным и Улюкаевым. Я даже почувствовал себя некомфортно, несколько устыдился и начал уговаривать, мол, зачем тебе тратить время на подобную чепуху, это ж сколько вкусной текилы можно вместо подобного тупого занятия выпить, прекрати, возьми немедленно себя в руки… Но не помогло. Какое-то внутреннее беспокойство мешало расслабиться, и я сдался. Сел за изучение материала.

А дальше началось совсем уже странное. С первого раза я вообще ничего не понял. Ведь как ни относись к Игрою Ивановичу и Алексею Валентиновичу, но всё-таки первый много лет руководит крупнейшей корпорацией мирового уровня, а второй является федеральным министром с многолетней профессиональной репутацией экономиста. А тут они довольно долго несут абсолютно пустую пургу ниже уровня советского районного партхозактива. Я потряс головой и принялся перечитывать, потом ещё раз, и ещё, но чем дольше этим занимался, тем более убеждался, что здесь что-то не то, что этого просто быть не может, здесь какой-то явный фокус, а меня просто дурят, как ребенка.

Тогда я решил подойти с другой стороны. Представил себе чистую модель. Вот встречаются два человека, чтобы что-то обсудить, поделиться друг с другом какой-то важной значимой информацией, своими соображениями по поводу этой информации, и на данной основе выработать какие-то совместные решения с планами дальнейших действий. А весь разговор сводится к обмену бессмысленными фразами, типа, у нашей организации имеются большие успехи, да, но ведь есть и проблемы, конечно, проблемы есть, но мы эффективно работаем над их преодолением, да я и не сомневаюсь, что работаете, продолжайте в том же духе, а мы, если надо, поможем, конечно поможете, ведь мы же делаем общее дело…

Ладно, а теперь отбросим всю эту шелуху и мусор и посмотрим, а есть ли во всех текстах хоть один момент, когда они реально о чем-то договариваются и действительно приходят к каком-то общим решениям? С какого-то раза мне, наконец, удалось найти это единственное место. Правда, относится оно совершенно не к деятельности «Роснефти» или вообще к чему-то экономическому, а выглядит так:

С: …Во-первых, у меня там неисполненные поручения были, а готовность есть по итогам работы, там...
У: Да.
С: А, значит, во-вторых, еще масса вопросов накопилось там и по советам директоров, и по всему.
С: У меня только просьба одна. Если можно, на секундочку к нам подъехать, потому что тут может быть... Ну покажу вообще. Ну вообще на компанию посмотреть.
У: Да, с удовольствием посмотрю на компанию, а чего ж.
С: И по времени, вот у меня сейчас большие переговоры в 14 начнутся, часа на два.
У: Угу.
С: Вот где-нибудь в 16.30, ну вот так можно?
У: Вполне можно, да. Я ж завтра лечу, а ты, кстати, в Лиме будешь?
С: Я в Лиме буду.
У: Ну вот я тоже в Лиме буду, там еще сможем продолжить.
С: Поработаем.
У: Поработать - давай. Это самое, сейчас...
С: 17, вот.
У: Сейчас, секундочку. Нет, чуть-чуть позже, если можно.
С: Давай. У: Потому что у меня в 16 начнется.
С: Во сколько? В 18?
У: Сейчас 17, давай в 18.
С: Пораньше бы немножко, пораньше.
У: В 17.30? С: Ну давай в 17.
У: А?
С: В 17 сможешь?
У (вздыхает): Да у меня тут в том числе и ваши, по-моему, разные компании по закупкам. Там я их и собираю. Ну давай в 17.
С: В 17? Спасибо большое.


То есть, давайте ещё раз самую суть. Оба завтра улетают на саммит АТЭС в Лиму. Это, между прочим, Южная Америка. Понимаю, что, не говоря уже о Сечине, даже Улюкаев вряд ли летит обычным рейсом, но все равно это минимум часов десять лёта, не самое легкое занятие для всё-таки далеко уже не юношей. Но почему-то Сечин хочет встретиться именно сегодня. Ну, предположим ему не терпится посадить министра. А у того-то какие причины откликаться на просьбу с такой готовностью? Именно сейчас срочно нужны деньги? Что-нибудь супруге в Перу прикупить за наличные? И, заметьте, вне зависимости от завтрашнего полета, для обоих по времени эта встреча крайне неудобна. У обоих совещания с не очень предсказуемым хронометражем. Но Сечину почему-то важно пораньше, а Улюкаев хочет оттянуть. Но под явным давлением в конце концов полностью соглашается на условия собеседника.

Короче, получается, что это единственный реально важный для обоих момент. По которому действительно принято решение в результате обсуждения, почти спора. Но зачем? «Ну вообще на компанию посмотреть»? «Масса вопросов накопилось там и по советам директоров»? А на что там смотреть, на кабинет Сечина? Так Улюкаев, думаю, его много раз видел. Какие-то горы документов, которые удобнее не таскать (хотя сейчас всё у всех в электронном виде, но не будем придираться, просто представим), а просмотреть именно «в компании»? Никто ни к каким документам и не думал обращаться. Как ничего толком «по советам директоров» не обсуждалось. Впрочем, ещё раз повторю, не обсуждалось именно толком вообще ничего. Кроме необходимости самой встречи и её времени. Остальное исключительно пустой треп.

Но чем дольше и внимательнее я продолжал вчитываться, а одновременно выслушивать объяснения, что Улюкаева про вино и колбаски, что стороны обвинения, про наглое вымогательство министра у Сечина, том больше чувствовал, что всё это что-то мне безумно напоминает. И в результате озарение всё же пришло:

«А Варенуха продолжал свое повествование. И чем больше он повествовал, тем ярче перед финдиректором разворачивалась длиннейшая цепь Лиходеевских хамств и безобразий, и всякое последующее звено в этой цепи было хуже предыдущего… Степа был широко известен в театральных кругах Москвы, и все знали, что человек этот - не подарочек. Но все-таки то, что рассказывал администратор про него, даже и для степы было чересчур... Да, чересчур. Даже очень чересчур...
Когда же Варенуха сообщил, что Степа распоясался до того, что пытался оказать сопротивление тем, кто приехал за ним, чтобы вернуть его в Москву, фин- директор уже твердо знал, что все, что рассказывает ему вернувшийся в полночь администратор, все - ложь! Ложь от первого до последнего слова».
Но последнюю точку поставил и всё прояснил сам Игорь Иванович. Когда сегодня он с ужимками и интонациями плохого провинциального актера стал рассказывать журналистам об Улюкаеве: «Находясь в должности министра, он требовал незаконное вознаграждение, сам определил его размер, сам приехал за ним, сам его руками забрал, погрузил в автомобиль и уехал. В соответствии с Уголовным кодексом это преступление. Так что тут не о чем говорить».


Боже, воскликнул я, ну, конечно же, это же в чистом виде та самая история! Один в один Иван Савельевич!

«Варенуха не ездил в Пушкино, и самого Степы в Пушкине тоже не было. Не было пьяного телеграфиста, не было разбитого стекла в трактире, степу не вязали веревками... - Ничего этого не было.
Лишь только финдиректор утвердился в мысли, что администратор ему лжет, страх пополз по его телу, начиная с ног, и дважды опять-таки почудилось финдиректору, что потянуло по полу гнилой малярийной сыростью. Ни на мгновение не сводя глаз с администратора, как-то странно корчившегося в кресле, все время стремящегося не выходить из-под голубой тени настольной лампы, как-то удивительно прикрывавшегося якобы от мешающего ему света лампочки газетой, - финдиректор думал только об одном, что значит все это? Зачем так нагло лжет ему в пустынном и молчащем здании слишком поздно вернувшийся к нему администратор? И сознание опасности, неизвестной, но грозной опасности, начало томить душу финдиректора. Делая вид, что не замечает уверток администратора и фокусов его с газетой, финдиректор рассматривал его лицо, почти уже не слушая того, что плел Варенуха. Было кое-что, что представлялось еще более необъяснимым, чем неизвестно зачем выдуманный клеветнический рассказ о похождениях в Пушкине, и это что-то было изменением во внешности и в манерах администратора.
Как тот ни натягивал утиный козырек кепки на глаза, чтобы бросить тень на лицо, как ни вертел газетным листом, - финдиректору удалось рассмотреть громадный синяк с правой стороны лица у самого носа. Кроме того, полнокровный обычно администратор был теперь бледен меловой нездоровою бледностью, а на шее у него в душную ночь зачем-то было наверчено старенькое полосатое кашне. Если же к этому прибавить появившуюся у администратора за время его отсутствия отвратительную манеру присасывать и причмокивать, резкое изменение голоса, ставшего глухим и грубым, вороватость и трусливость в глазах, - можно было смело сказать, что Иван Савельевич Варенуха стал неузнаваем.
Что-то еще жгуче беспокоило финдиректора, но что именно, он не мог понять, как ни напрягал воспаленный мозг, сколько ни всматривался в Варенуху. Одно он мог утверждать, что было что-то невиданное, неестественное в этом соединении администратора с хорошо знакомым креслом.
- Ну, одолели наконец, погрузили в машину, - гудел Варенуха, выглядывая из-за листа и ладонью прикрывая синяк.
Римский вдруг протянул руку и как бы машинально ладонью, в то же время поигрывая пальцами по столу, нажал пуговку электрического звонка и обмер.
В пустом здании непременно был бы слышен резкий сигнал. Но сигнала не последовало, и пуговка безжизненно погрузилась в доску стола. Пуговка была мертва, звонок испорчен.
Хитрость финдиректора не ускользнула от Варенухи, который спросил, передернувшись, причем в глазах его мелькнул явно злобный огонь:
- Ты чего звонишь?
- Машинально, - глухо ответил финдиректор, отдернул руку и, в свою очередь, нетвердым голосом спросил: - что это у тебя на лице?
- Машину занесло, ударился об ручку двери, - ответил Варенуха, отводя глаза.
"Лжет!" - Воскликнул мысленно финдиректор. И тут вдруг его глаза округлились и стали совершенно безумными, и он уставился в спинку кресла.
Сзади кресла, на полу, лежали две перекрещенные тени, одна погуще и почернее, другая слабая и серая. Отчетливо была видна на полу теневая спинка кресла и его заостренные ножки, но над спинкою на полу не было теневой головы Варенухи, равно как под ножками не было ног администратора.
"Он не отбрасывает тени!" - Отчаянно мысленно вскричал Римский. Его ударила дрожь.
Варенуха воровато оглянулся, следуя безумному взору Римского, за спинку кресла и понял, что он открыт.
Он поднялся с кресла (то же сделал и финдиректор) и отступил от стола на шаг, сжимая в руках портфель.
- Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, - злобно ухмыльнувшись совершенно в лицо финдиректору, проговорил Варенуха, неожиданно отпрыгнул от кресла к двери и быстро двинул вниз пуговку английского замка. Финдиректор отчаянно оглянулся, отступая к окну, ведущему в сад, и в этом окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку. Верхняя уже была открыта.
Римскому показалось, что свет в настольной лампе гаснет и что письменный стол наклоняется. Римского окатило ледяной волной, но, к счастью для себя, он превозмог себя и не упал. Остатка сил хватило на то, чтобы шепнуть, но не крикнуть:
- Помогите...
Варенуха, карауля дверь, подпрыгивал возле нее, подолгу застревая в воздухе и качаясь в нем. Скрюченными пальцами он махал в сторону Римского, шипел и чмокал, подмигивая девице в окне.
Та заспешила, всунула рыжую голову в форточку, вытянула сколько могла руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет и потрясать раму. Рука ее стала удлиняться, как резиновая, и покрылась трупной зеленью. Наконец зеленые пальцы мертвой обхватили головку шпингалета, повернули ее, и рама стала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислонился к стене и портфель выставил вперед, как щит. Он понимал, что пришла его гибель.
Рама широко распахнулась, но вместо ночной свежести и аромата лип в комнату ворвался запах погреба. Покойница вступила на подоконник. Римский отчетливо видел пятна тления на ее груди.
И в это время радостный неожиданный крик петуха долетел из сада, из того низкого здания за тиром, где содержались птицы, участвовавшие в программах. Горластый дрессированный петух трубил, возвещая, что к Москве с востока катится рассвет.
Дикая ярость исказила лицо девицы, она испустила хриплое ругательство, а Варенуха у дверей взвизгнул и обрушился из воздуха на пол.
Крик петуха повторился, девица щелкнула зубами, и рыжие ее волосы поднялись дыбом. С третьим криком петуха она повернулась и вылетела вон. И вслед за нею, подпрыгнув и вытянувшись горизонтально в воздухе, напоминая летящего купидона, выплыл медленно в окно через письменный стол Варенуха».


А Улюкаев, естественно, никогда в этом не признается. Будет мямлить, придумывать какие-то глупые оправдания про корзиночку с колбаской, но никому не расскажет, кем на самом деле является Игорь Иванович Сечин, и какого уровня силы ему подвластны. Говорят, Алексей Валентинович потерял с того вечера четырнадцать килограмм. «Седой как снег, без единого черного волоса старик, который недавно еще был Римским, подбежал к двери, отстегнул пуговку, открыл дверь и кинулся бежать по темному коридору».

Никогда и никому. По крайней мере, до третьего крика петуха.

Profile

вторая
auvasilev
Васильев Александр Юрьевич
http://vasilev.su

Latest Month

Октябрь 2017
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
Разработано LiveJournal.com
Designed by yoksel