February 4th, 2019

вторая

Ни страны, ни погоста

Я эту ноту заметил уже давно. Даже самые наши что ни на есть отъявленные и упертые патриоты с государственниками, которые время от времени, особо в полемическом запале, могут брякнуть любую гадость и пакость о ком угодно из так называемых условных «диссидентов» всех времен и видов, начиная от Сахарова и заканчивая даже почти любимым и официально признанным Путиным Солженицыным, как-то то ли опасаются, то ли искренне не хотят от смутно чувствуемого родства и уважения, но отчего-то почти никогда не затрагивают Бродского.

И вот буквально вчера на одном из наиболее пропагандистски заостренных федеральных телеканалов из уст совсем уже запредельного государственника я вдруг слышу, причем как будто ни к селу, ни к городу, без всяких видимых поводов, типа завершающей суточную порцию просвещения народа фразы, что, мол, а Бродский никогда не путал политические и жизненные разногласия с любовью к родине и не позволял себе о ней оскорбительно высказываться, в отличие от…

А ведь действительно, как-то тихонько и почти незаметно последние годы Иосиф Бродский превратился у нас из откровенного врага, бунтаря, заумного еврейского рифмоплета для зажравшейся антинародной элиты в предмет не просто национальной гордости, но истинного и талантливейшего сторонника и защитника империи и русских духовных ценностей, что перекрывает любые возможные мелкие недостатки и нюансы, делая его фигуру практически неприкосновенной для любого и самого небольшого негатива.

И я вдруг задумался, а что такое и кто такой лично для меня Иосиф Бродский? Но ответ как будто лежит, вернее, в данном случае больше стоит (простите за туповатую шутку) на поверхности. Как и все прочие писатели и поэты, кроме редчайших исключений, относящихся к тем, с кем был близок или хотя бы хорошо знаком, это просто семь томов собрания сочинений на полке в шкафу. Они не зачитаны до дыр, не переложены закладками, даже сразу толком не поймешь, сколь часто ими пользовались.

Хотя, конечно, пользовались. Но я при этом отнюдь не могу сказать, что Бродский из самых любимых и близких мне поэтов. Его книги не являются и никогда не являлись предметом ежедневного или, по крайней мере, регулярного и частого обращения к ним. Но читал и часто не без удовольствия. Считаю ли при этом великим или что подобное? Смешно. А кто я, собственно, такой, чтобы судить? Для меня лишь несомненно, что его творческие возможности и уровень таланта явно и значительно превышают мои собственные, потому, как, не будучи исследователем океана я, купаясь у берега, не берусь судить о всем безбрежном пространстве, а просто наслаждаюсь тем, чем могу воспользоваться, так и с поэзией Бродского, раскрываю страницы и мне этого достаточно.

К тому же, здесь слишком много субъективного. Я читал у немалого количества весьма известных, просвещённых и достойных людей с общепризнанным литературным вкусом, что «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» это крупнейший художественный провал поэта, чуть ли не кощунство и жуткая пошлость, недостойная не то, что мастера, но и любого приличного человека. А для меня здесь одни из самых пронзительных, искренних и чистых стихов о любви, с которыми я когда-либо сталкивался. И что с этим поделаешь, и надо ли что-то с этим делать?

Вообще-то, в этих семи толстых томах бездна всего самого разного. Бродский объективно много для поэта написал и стихов, и всякого рода прозы, и прочитал лекций, и дал интервью, и произнес речей. У всего Лермонтова, не говорю уже о Грибоедове, если собрать до последней строчки из писем и росчерков в альбомах, то и половины не наберется. Происходило это в самых разных временах, жизненных ситуациях, настроениях, чисто практических бытовых условиях и многом прочем, неизбежно влияющем на каждое слово. И, естественно, там можно в принципе найти что угодно по собственному вкусу и подтверждающее или, наоборот, опровергающее любое мнение.

Был ли Бродский «имперцем»? Как он относился к Украине? Был ли он расистом или какого-то рода националистом? Каково его понимание демократии? Любил ли он Россию? Какие у него взаимоотношения с патриотизмом? Тут можно продолжать до бесконечности. Но на любой вопрос ответ может быть одновременно и совершенно любым, в зависимости от желания и мировоззрения вопрошающего, и абсолютно одинаковым, то есть даже на самом деле единственным. А черт его знает. Как вам угодно. Он писал стихи, а не создавал политическую партию и не рвался с ней к власти. Вам стихи-то нравятся? Близки? Нужны? Ну, так читайте. А нет, так нет, какие проблемы?

Вот уж что точно и несомненно, он к вам не лезет. Не настаивает, не втирается в доверие и ни к чему не призывает. Более того, как раз постоянно подчеркивает, что прекрасно может и всегда мог обойтись и без вас, потому полностью принимает и уважает вашу возможность и право обойтись без него. Так что, в навязчивости его никак упрекнуть нельзя. Тут я сторонник старого воровского уклада: «Начальник, что можешь доказать, то я на себя беру и не отпираюсь, но лишнего ты на меня не вешай, это не по понятиям».

А по поводу отношения к империи вообще и России в частности… Да то же самое. Под любое собственное настроение, состояние или мнение можете найти то, что сами захотите. От заезженного «лучше жить в провинции у моря» до так многим полюбившегося «кость посмертной радости с привкусом Украины» или чего угодно иного, каждому близкого. Другое дело, что кто-то ищет это у Бродского, кто-то у Проханова, кто-то у Лимонова, а кто-то, скажем, у Прилепина или подобных. Ну, тут совсем уже вопрос вкуса и не обсуждается.

Я же сейчас, не вступая ни в какие эстетические и литературные дискуссии хочу сказать несколько про другое. У меня есть близкий приятель, который не очень стандартно реагирует на мои кулинарные изыски. Обычно, когда я очень стараюсь, а я часто стараюсь, то гости, даже самые привередливые и искушенные в гастрономии, иногда совсем искренне, а, может, и не очень, но соблюдая правила приличия, рассыпаются в похвалах и неоднократно повторяют, как сегодня получилось вкусно. А этот приятель практически никогда вообще никак не реагирует. Нет, то есть он обладает отменным аппетитом и нормально закусывает, но совершенно нейтрально, без малейших комментариев. Благодарит, конечно, но абсолютно формально и без всякого разбора, одинаково и за какую-нибудь «катаплану», над которой я простоял полдня, и за отрезанный под рюмку кусок краковской колбасы.

И вот вчера он у меня ужинал. Я не то, что специально к его приходу, но просто так совпало и удачно сложилось, приготовил кастрюлю одного из самых своих любимых и весьма трудоемких блюд, баранину, тушеную в овощах. И я после закусок положил приятелю на горячее полную «с верхом» глубокую тарелку этого мяса. К сожалению, за моим столом никто не молодеет, не только я, так что с годами все стали есть сильно меньше и уже привычно, когда многие просят «не накладывать», но тут я не удержался, плюхнул от души, с запасом, уж очень самому понравилось. Однако, признаюсь, был несколько удивлен, когда он всё съел. А через несколько минут жена, проходя мимо плиты, автоматически спросила гостя, не положить ли ему ещё. И он протянул тарелку: «Да, если там осталось».

Так ничего и не сказал про баранину. Но, вы знаете, это для меня дороже самых изысканных похвал. Ничего и не надо говорить. Поступка более чем достаточно.

Задолго до отъезда ещё всего лишь двадцатидвухлетний и полный жизненных сил Бродский написал в моем понимании совершенно невероятные для такого возраста по глубине понимания некоторых вещей строки, одни из самых в его творчестве лично мне близких, про то, как на Васильевский остров он придет умирать. Но он не просто не приехал умирать на Васильевский остров. Он вовсе никогда ни разу не приехал в Россию. Хотя его последние годы постоянно звали, приглашали, просили. Он отговаривался с разной степенью убедительности, то какими-то высшими духовными или эмоциональными соображениями, то просто физическим состоянием и здоровьем. Но это, конечно же, всё полная чепуха. Не приехал потому, что не захотел. Не империи, не России, вообще ничего не захотел. Вот вам и все исчерпывающие ответы на любые идиотские вопросы. Как говорит мой вежливый сын в подобных ситуациях: «Нет, спасибо, я не голоден».

А умереть Бродский предпочел в Нью-Йорке. Да и то, я далеко не уверен, что в данном случае что-то «предпочел», его нашли в кабинете полностью одетым и готовящимся к завтрашней лекции. И опять же, вопреки среди некоторых распространенному мнению, на другом, венецианском острове, его перезахоронили не по завещанию, а всего лишь жене представилось так для неё удобнее. Неплохой остров Сан-Микеле. Но, на мой вкус, не сильно лучше Васильевского. Впрочем, сам Бродский как-то писал: «бесчувственному телу равно повсюду истлевать». И вот тут я с ним полностью согласен.

Хоть и не поэт.