March 20th, 2019

вторая

Когда негры стали неграми

Тут очередной всплеск общественной взбудораженности. Якобы в Питере обидели маленькую девочку, негритянку, дочку какого-то приезжего чернокожего спортсмена. Обидели именно по расовому признаку и не где-нибудь, а аж в балетной школе, то есть самом что ни на есть цветнике и рассаднике нашей духовности и культуры.

Но я совсем не хочу в этой конкретной истории разбираться, которая, возможно, в чем-то и преувеличена или вовсе явилась результатом мисандестендинга, лично для меня дело совершенно не в этом. Просто я на мгновение задумался, а когда в принципе произошло то, что подобное стало восприниматься вполне реальным и даже почти обыденным.

На всякий случай ещё раз напомню и подчеркну, что, как обычно, говорю без малейшей попытки обобщения, а исключительно о собственном жизненном опыте.

Вопреки определенному легендарному налету мнений, существовавшему чуть не до восьмидесятых, в середине пятидесятых годов, когда я оказался на Колыме, и сама трасса, и Магадан уже не были «всесоюзным лагерным центром». И «Дальстрой», и «Севвостлаг» находились в процессе реорганизации и упразднения, а недавно образованная Магаданская область превращалась в смысле пенитенциарной системы в довольно обычный и стандартный объект. Но вследствие этого в регионе сложилась довольно своеобразная социальная и психологическая обстановка.

Одновременно вместе и на по сути одинаковом положении оказалась масса людей, занятая до того на обслуживании лагерей, в том числе и в охране, но оставшаяся без привычной работы, и разного рода бывшие зеки, частично отпущенные, частично амнистированные, ещё почти никто формально не реабилитированный, но не только поэтому, а по множеству личных причин или не сумевших, или даже просто не захотевших уехать на материк.

И у нас в бараке на улице Коммуны справа жил бывший вохр с вышки, слева недавно откинувшийся «ссученный вор в законе», напротив уволенная медсестра медлагпункта, а сверху ленинградский профессор, умиравший после двадцатника на золотом прииске. И, соответственно, наша семья, состоявшая из моего отца, некогда главного зоотехника совхоза «Дукча», а в городе диктора местного радио, и матери, учительницы специнтерната для чукотских детей, больных стригущим лишаем.

Несмотря на малый возраст и, понятно, не особое погружение во все нюансы и подробности бытия, помню, что отношения были далеко не безоблачные. И конфликтов возникало предостаточно с переходом на самые разные взаимные характеристики. Но вот по национальному и, тем более, расовому признаку ничего никогда не было. Правда, совсем ничего. Как-то совершенно другие критерии являлись определяющими и принципиальными. Да, слово «жидиться» или выражение «не жидись» существовали даже в ребячьей среде, но воспринимались исключительно как сленговый дворовой синоним «жадничать», а про связь с «жидами» я узнал много позже.

Узнал уже в Москве в шестидесятые. Здесь антисемитизм, конечно же, был в самой разной степени, столь же разной форме и на разных уровнях. В определенных кругах и обстоятельствах изредка могла проскакивать не очень явная нотка мотива про «чурок» отечественного разлива, в основном это имело отношение к Средней Азии. Но с расизмом я не сталкивался абсолютно. Более того, могу отметить даже нечто подобное тому, что потом в других местах и условиях получило название «положительной дискриминации».

Мы были воспитаны на «Цирке» и «Мистере Твистере» и искренне не понимали, как можно не умиляться и не восхищаться неграми, не говоря уже о негритятах. К тому же после знаменитого фестиваля стали изредка появляться черненькие «дети разных народов», это воспринималось как интереснейшая экзотика и многие ребята в глубине души иногда мечтали, чтобы оказаться негритенком. Тогда тебе гарантировано повышенное самое положительное внимание и отношение.

Ситуация, как мне представляется, начала несколько меняться ко второй половине семидесятых. К тому же негров становилось всё больше. Я уже не говорю про всякие «Лумумбы», но даже у нас в институте была кубинская группа, и там несколько мулаток восхитительной красоты, от которых слюни текли у всего мужского контингента без исключения. Но «черномазый» в народе стало проскальзывать. Даже анекдоты появились, на самом деле относительно ещё беззлобные, типа «обезьяна ещё и разговаривает», но всё-таки с определенным душком.

Конечно, народная любовь к неграм развернулась во всей красе с начала девяностых. Когда они совсем уже перестали быть экзотикой и «иностранцами», а стали торговать контрафактом в поземных переходах и работать зазывалами в разных сомнительных заведениях. Сейчас острота и накал эмоций, возможно, несколько спали, болевые точки и линии разлома более переместились в иные области, но всё равно, по моим личным ощущениям, нынче наш родной расизм является одним из самых качественных в мире. И особого прогресса я тут не наблюдаю и не прогнозирую.

Но будет неверно, если не упомяну ещё одного факта. У нас есть близкая подруга семьи, правде, прилично моложе, она даже не «дочка», а «внучка» того самого фестиваля. Однако, как иногда бывает с игрой генов, внешне чистая негритянка без малейшего намека на свою русскую кровь. Плюс к тому, так сложилась, что она с самого раннего детства детдомовская и даже не московская, а из довольно глухих мест. Человек, как вы понимаете, в принципе не с самой простой судьбой. При этом по сути своей она из тех самых советской ещё закалки наших баб, что в критические моменты стиснет зубы и вынесет всё, что, казалось бы, вовсе не по человеческим силам, да ещё и находящегося рядом мужика вытащит, не дав ему окончательно спиться и оскотиниться.

Она через многое прорвалась, нельзя сказать, что совсем уж без потерь и ранений, но сейчас, дай Бог ей здоровья и счастья, у неё всё относительно нормально, растит прекрасную дочку совершенно новгородской внешности, вполне успешна и не на что особо не жалуется. Так вот я это, собственно к чему. Разные бывали времена и моменты. И в разных ситуациях мы оказывались, когда кто-то кому-то мог помочь или по крайней мере что-то с кем-то обсудить в плане проблем и сложностей. Но никогда в жизни ни в каком варианте я от нее не слышал ничего подобного «это потому, что я черная». Что угодно другое. Но на цвет кожи свои беды не сваливала.