May 27th, 2020

вторая

Немойбродский

Тут вот отметили день рождения Бродского. Ну, может, не так торжественно, как День победы, но, согласитесь, почти всенародно и вполне достаточно уважительно. По Первому каналу в праймтайм показали большой документальный фильм. Правда, под несколько двусмысленным названием «Бродский не поэт». Но это уже, конечно, мои злобные измышления. Не имели в виду ничего плохого. Просто подчеркнули, что более будут говорить о личности, а не о стихах. И, надо признать, сделали всё достаточно прилично и достойно, без лишней желтизны и эмоциональных перегибов в любую сторону.

А вообще, если отбросить всё наносное и сиюминутное, то Бродский уже давно, так, спокойно, без больших усилий и какой-то принципиальной революционной ломки взглядов и вкусов, стал общепризнанным русским классиком мирового уровня. Со всеми плюсами и минусами этого статуса.

Я, кстати, так за жизнь и не определился, к плюсам и минусам положения классика отнести то, что количество людей «знающих» его, вернее, слышавших о нем и считающих, будто что-то знают, совершенно не соизмеримо с теми, кто действительно читал произведения этого классика (то же относится и практически ко всем видам искусства). Да, наверное, из тех первых попавшихся прохожих на улице многие, кто ответят на вопрос: «Кто такой Бродский», большинство не читало его стихов, максимум, слышало или видело в интернете несколько наиболее часто цитируемых строк. Но вы думаете, с почти всеми другими русскими классиками иначе? Попробуйте выяснить, а многие из ваших знакомых в самом деле читали Гоголя, Достоевского или Бунина. Поверьте, будете удивлены результатом. Но так ли на самом деле это плохо? А всем ли надо читать Достоевского? Глубоко не уверен. Однако тут ни на чем не настаиваю.

А Бродский, да, он и правду принципиально не массовый поэт. Не знаю, существуют в принципе особо массовые, если они истинные поэты, но Бродский точно не из их числа. И сразу же должен признаться без особой гордости и излишнего фрондерства, но и без малейшего смущения, что лично мне поэзия Бродского совсем не близка. И я за многие годы перечитывал лишь одно его стихотворение, да и то не особо часто.

Но я не собираюсь утомлять кого-то изложением своего отношения к поэту Иосифу Бродскому. Это не может быть никому интересно. Кто он и кто я? Тут из меня эксперт или оценщик как из говна пуля. Это Дмитрий Быков может снисходительно судить о тех или иных качественных характеристиках поэзии Бродского. У них, небожителей, там свои счеты и взаимоотношения. Как, знаете, кому-то не только любопытно, но и небесполезно будет понять, почему Толстой считал Шекспира плохим драматургом. Мое подобное мнение не потянет даже на анекдот.

Так что, оставим поэзию вовсе в стороне. А что классик, так тут и обсуждать нечего, факт есть факт, так сложилось и от этого уже никуда не денешься, спорить бессмысленно и нелепо. Я сейчас хотел несколько слов совсем про другое.

Бродского по сути выгнали (хотя, как я понимаю, тут желания сторон в какой-то степени совпали, если не брать в расчет пусть для Бродского жизненно важные, но всё-таки чисто технические моменты) из страны в семьдесят втором. Я был тогда на втором курсе. А ему было тридцать два, он старше меня на четырнадцать лет. Когда мне исполнилось столько же, был, соответственно, восемьдесят шестой. Я тоже, похоже, дошел до ручки и был на пределе, но тут мир начал потрескивать, предвещая разлом и я звериным чутьем ощутил возможность шанса. Это спасло.

Но вернемся к основному. Я никогда, а уж особенно в ранней юности, не был и в малейшей степени диссидентом в советском понимании этого слова. Был настолько поглощён личным и частным, что любые проблемы, типа, «общественного блага» и «социального устройства общества» представлялись мне крайне чуждыми и далекими. Да, искренне ненавидел советскую власть, но все природные силы и способности моего организма оказывались направлены отнюдь не на борьбу с ней в любой форме, а исключительно на возможности отгородиться и автономизироваться.

Однако существовал я, естественно, не в вакууме. И нравы в московской студенческой среде, во всяком случае гуманитарной, были довольно вольные до некоторого, могущего сейчас показаться странным уровня. Помню, первые пару курсов у нас один студент ходил в джинсах, где сзади на одной штанине было чем-о несмываемым написано «Синявский», а на другой – «Даниэль». И никакой особой реакции это не вызывало, он их потом и снял не потому, что чего-то убоялся или кто-то запретил, а, видимо, просто те штаны сносились, а новые пачкать стало жалко.

Со мной на курсе училась, ставшая, если не близкой подругой, то очень доброй приятельницей Лена Вигдорова, племянница той самой знаменитой Фриды Абрамовны. И о её практически тогда уже всемирно известных записях процесса над Бродским разговор тоже иногда заходил. Так что, в определенной степени я был в курсе, хотя острота ситуации к тому времени уже в какой-то мере прошла. И стихи Бродского ходили в «самиздате». Но не могу сказать, что в особо значимых количествах и что пользовались они таким уж бешеным успехом. Да, «Пилигримов» нередко пели, но авторства стихов не сильно при этом педалировалось, и вообще далеко не всем было известно.

Однако именно тогда зародилась и сформулировалась одна из самых больших, так до сих пор и нерешенных загадок. А откуда в принципе взялся тот процесс и почему прицепились именно к Бродскому? В среде интеллигенции, особенно ленинградской, и в то время обычно излагалось, и на долго потом сохранилось мнение, что будто это была такая инстинктивная реакция власти на чуждые ей эстетику и образ мысли, влияющий на параметры поведения. Мол, стихи Бродского слишком депрессивны, если не сказать просто мрачны, а манера существования слишком независима для того времени и общества, потому начальство столь остро и отреагировало. Мне же все эти мудрствования представляются некими «турусами на колесах» и неловким лукавством.

Стихи Бродского ничем по настроению и тону особо не выделялись на фоне поэтов его круга, таких, например, как Рейн, Найман или Бобышев. К тому же, это всё-таки была поэзия, хоть тогда имевшая и большее влияние и более массового читателя, но всё равно несравнимо с прозой и драматургией, дававших образцы стилистики «депрессивности» и гораздо более значительные, вроде выдающейся, на мой вкус, «Утиной охоты».

Что же касается бытового и социального поведения Бродского, то это уже был совсем абсурд, собственно, и сделавший «Процесс» о тунеядстве столь кафкианским и отдельным произведением, если не искусства в чистом виде, то уж культуры, несомненно. Ведь против Бродского было даже не уголовное дело. Указ, по которому его судили, это чистая административка, направленная очень конкретно против «антисоциальных элементов», мешающих мирному обыденному существованию «строителей коммунизма» всякими активными антиобщественными проявлениями, типа пьянства, неприличного, но не совсем попадающего под уголовные статьи о хулиганстве, поведения и прочего подобного непотребства. Пытавшийся, хоть и без особого успеха, прокормить себя на тот момент литературным трудом тихий юноша с массой неврозов, ну, никак под все эти признаки не подходил.

И к тому же, тут следует подчеркнуть особо, Бродский тоже («тоже» в данном случае имею в виду, как и я, понимаю, что звучит довольно смешно и нелепо, но текст-то мой) ни в какой мере не был диссидентом. При самой большой фантазии в его стихах нельзя найти призывов не то, что к свержению, но и к любому конкретному изменению «социального строя». Да и в принципе он по сути никогда не был борцом. Тогда чего?

Можно, конечно, предположить (и, кстати, это подозрение я и сам полностью не отметаю), что в той истории всё исключительно случайно и субъективно. Просто так сложилось. Вроде непреднамеренного «эксцесса исполнителя». Но есть моменты, ставящие эту версию под некоторое сомнение.

Выдающаяся, изумительная сволочь и подонок Филипп Бобков уже в начале этого века дал интервью для телевидения, где сквозь зубы презрительно отозвался о Бродском, мол, человек был дрянь и ничтожество, за границей его, конечно, «вытягивали», но он всё равно ничего не добился. Так и подмывало спросить, почему же ты, скотина, многозвёздный генерал, ближайший сподвижник Андропова, руководитель, наверное, самого мощного и влиятельного отдела КГБ тогда так вцепился в эту «дрянь и ничтожество»? Почему и после стольких лет с его смерти у тебя так мертвеют глаза и леденеет голос при упоминании о нем?

Но это, конечно, всё так, пустая риторика. У бобковых о чем-либо спрашивать бессмысленно. А Бродский так и не стал не только политическим, но хоть сколько-то значимым общественным деятелем. И больше всего терпеть не мог, когда его биографию драматизировали, пытаясь изобразить какого -то особо мятежного страдальца. И в Россию он не то, что не вернулся, а так и не приехал даже на несколько часов, когда уже мог без всяких проблем и, возможно, не без некоторого триумфа. Не захотел. Не надо.

В своей нобелевской речи он сказал:

«Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко -- и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, -- оказаться внезапно на этой трибуне -- большая неловкость и испытание…
Если искусство чему-то и учит (и художника -- в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней – и наиболее буквальной -- формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности -- превращая его из общественного животного в личность».

Ну вот, как-то так получается, что далеко не самый любимый мною поэт, не мыслитель, уровень идей которого оказал на меня судьбоносное влияние, не политик и борец, вдохновивший на какие-то важные и значимые поступки, а просто самодостаточный литератор с неизменной сигаретой в руке стал за жизнь одним из наиболее близких мне людей.