Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Стрелялись мы

Пересмотрел сейчас «Выстрел» Наума Трахтенберга. Есть всё-таки какое-то невыразимое очарование в этих старых советских фильмах. Вот уж, кажется, и режиссер не великий, и со сценарием поступили с наивным варварством социалистического реализма, появились чрезвычайно странные новые действующие лица, из Сильвио сделали чуть ни декабриста или уж, во всяком случае, пламенного борца за свободу, пусть по случайности и греческую…

А всё равно, здорово и за этой неспешной сменой подробных и честно выстроенных планов наблюдать, и приятно на добротную, пусть и несколько старомодную, но предельно изысканно старомодную, игру актеров смотреть… Да что значит актеров, это ведь Табаков, Казаков, Яковлев, между прочим, шестьдесят шестой год, а уже не такие и мальчики, но какие всё-таки профессионалы, какие таланты, как же они понимают, о чем говорят…

Потом не удержался и снова открыл «Повести Белкина». Признаюсь со стыдом, что к лирике Пушкина обращаюсь не часто, но остальное перечитываю довольно регулярно, относительно, конечно, однако раз в несколько лет что-нибудь в руках оказывается непременно. Не помню уже, конечно, точно, когда я прочел «Выстрел» впервые, но, скорее всего, это было лет в двенадцать-тринадцать, никак не позднее, поскольку к четырнадцати с основной русской классикой мальчишески самонадеянно считал себя знакомым полностью.

Любопытно как за жизнь меняются ощущения и восприятия. Я сейчас не говорю о каких-то умствованиях, аналитике или, не дай Бог, критике. А именно об отношении самого первого, искреннего и непосредственного уровня. Душа подростка, естественно, была безоговорочно на стороне бедного, но гордого Сильвио и яростно ненавидела швырявшегося чужими деньгами избалованного беспечного графа, посмевшего оскорбить благородного юношу. Про чужие деньги я упомянул не случайно, следует понимать, что любой советский ребенок 60-х неизбежно был травмирован классовым подходом, и состояние любого крепостника-графа воспринимал исключительно и только как ворованное.

Но уже в тридцать с чем-то, то есть в возрасте графа при его знакомстве с Белкиным, однажды, перечитывая, я даже поразился, что мог, пусть и мальчишкой, но сочувствовать этому злобному хаму Сильвио. Удивительно ведь мерзкая личность, если разобраться. Наслаждался своею славою. А на чем она, собственно, была основана? «Был первым буяном по армии», «хвастался пьянством» да постоянно стремился нарваться на какую-нибудь разборку, называемую тогда дуэлью. Вовсе ничего иного он даже сам о себе вспомнить не может, будучи уже относительно зрелым по тем временам человеком и не очень-то сильно раскаиваясь, а все еще продолжая кипеть ненавистью по отношению к своему якобы обидчику.

И вот в полку появляется граф. Человек явно более высокого положения, происхождения и всего тому соответствующего. Но ни малейшим образом не выказывает и тени пренебрежения к Сильвио, а даже совсем наоборот «стал было искать дружества». Однако именно Сильвио искания графа «принял холодно». Но и тут аристократ никаких пакостей душевных не проявил, холодно, так холодно, «без всякого сожаления удалился». А как раз тот, кто оттолкнул дружество, того, кого оттолкнул, и возненавидел. Так прямо это и обозначил: «Я его возненавидел».

Сначала, правда, пытался эту свою ненависть проявлять хоть относительно цивилизованными способами. Например, эпиграммы на самим собой назначенного в соперники графа писать. Но и тут в ответ граф не задирался и на рожон не лез, а всего лишь отвечал тоже эпиграммами, только «неожиданнее и острее» и «которые, конечно, не в пример были веселее». «Он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину».

Тут еще нужно учитывать, что Сильвио был явно значительно, применительно ко времени и ситуации, старше графа, что делает его поведение совсем уж недостойным, да и нелепым.

Кстати, вся эта история, если не считать пощечины, ничего вам не напоминает из случившегося с другим нашим великим поэтом через одиннадцать лет после написания «Выстрела»? Впрочем, об этом, что мог, я уже написал.

А всё дальнейшее поведение Сильвио находится вообще за гранью не только доброго, но и элементарно разумного. Отказывается от своего выстрела на дуэли потому, что боится не получить истинного наслаждения от смерти слишком уж легкомысленно настроенного в этот момент противника. Потом бросает работу, то есть, пардон, уходит в отставку, поселяется в каком-то бедном местечке, живет на крайне скромные доходы, видать, с какой-то деревеньки, ходит пешком в потертом сюртуке, но при этом непрерывно и щедро поит шампанским всех офицеров расквартированного тут же полка. А кроме поглощения спиртного занят одним единственным делом, тренируется в стрельбе. Ну, и еще, понятно, копит злобу, дожидаясь часа отмщения не понятно за что.

И уж совсем подло себя ведет Сильвио в момент своего как бы триумфа. Заставляет графа еще раз выстрелить. Подробно и сладострастно унижает его сначала в глазах молодой жены, а потом и саму жену доводит до мольбы на коленях… Тьфу! Ничего себе, благородный герой. Редкостная дрянь, надо признать, просто-таки коллекционная.

И как же милы сейчас мне все эти мои собственные эмоции. Листаю роскошный кремовый том того еще, старого, юбилейного академического издания, наслаждаясь простыми и точными словами, безупречно ясными и неизмеримо глубокими фразами юного русского языка, и так мне всех этих людей жутко жалко… Жалко, что их нет и жутко, что уже никогда не будет, но при этом ведь и они есть, и я еще пока есть, и ничего-то в нас всех так уж особо не менялось, не меняется и не похоже, что меняться будет…

Короче, появится свободное время, перечитайте «Повести Белкина». Они коротенькие, всё вместе – каких-то несколько десятков страниц.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments