Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Category:

Пьеса и спектакль. Часть третья

Когда я его увидел первый раз, он уже был древний старик. Понятно, что мне тогда и первоклассники казались не очень молодыми, но этот был, видимо, действительно древний, просто как на картинках к сказкам рисовали какого-нибудь старика-звездочета. Ходил Сакетти постоянно в какой-то нелепой черной шапочке, по-моему, шелковой и разговаривал очень мало, очень тихо, но очень недобро. Меня он абсолютно не замечал, только однажды, во время моего очередного посещения бабки, лет, видимо, тогда мне было примерно семь-восемь, вдруг, встретив в коридоре, неожиданно очень сильно и больно схватил за руку, затащил к себе в комнату, что-то сунул в карман и молча вытолкнул обратно.

Я даже испугаться не успел. А в кармане потом обнаружил старинное увеличительное стекло в бронзовой окантовке, с костяной ручкой и в кожаном футляре. Ценность для мальчишки, кто понимает, в то время неимоверная. Мы и при помощи найденных на помойке осколков линз от очков умудрялись на солнце выжигать на заборах разные неприличные слова, а тут такой мощнейший прибор, мне все ребята тогда завидовали. Это стекло было, пожалуй, из всех раритетов моего детства последней вещью, которую я потерял во время очередного переезда с квартиры на квартиру. Но все-таки, конечно, потерял.

Когда профессор умер, сначала пришли какие-то странно одетые люди, как я сейчас могу предположить, представители католической общины, и вынесли из его комнаты несколько очень больших, очень, судя по тому, с каким трудом несли, тяжелых и очень красивых сундуков. А потом бабка с удивлением рассказала, что человек, которого все всю жизнь называли исключительно профессором, оказывается, при советской власти вообще никаких научных званий не имел, а вот до революции успел дорасти только до приват-доцента. И еще говорила, что на похороны к нему из самого Рима приезжал настоящий кардинал. Тут я, однако, ничего подтвердить не могу, сам, естественно, никакого кардинала не видел.

За комнатой Сакетти жили Прудниковы. Они у всех вызывали жгучую зависть, поскольку владели аж двумя комнатами. Хотя, если разобраться, то на шестерых это было даже меньше, чем у Сакетти. Даже притом, что одна из комнат была немного побольше. Но зависть ведь не разбирается, просто завидовали, и всё.

Старший Прудников, тогда возраста примерно одного с моим дедом, тоже был профессором. Но уже самым, что ни на есть настоящим. Преподавал математику в МГУ даже являлся если и не завкафедрой, то точно каким-то не рядовым человеком. Вот он меня замечал постоянно и очень хорошо. Стоило мне только заняться самым невинным из моих развлечений, то есть катанием на старом дребезжащем трехколесном велосипеде по чудесному идеально и только для того и предназначенному коридору, как сразу же выскакивал этот самый гад Прудников почему-то всегда с зонтиком и принимался гоняться уже за мной, стараясь загнутой ручкой этого зонтика поймать велосипед за заднюю ось.

Почему он не мог просто остановить меня и снять с велосипеда руками, я представления не имею. Может, ему тоже эта игра нравилась. Мне, во всяком случае, она нравилась точно, тем более, что поймать меня Прудникову практически никогда не удавалось. А когда в редчайших случаях он всё-таки добивался своего, то я без особых проблем соскакивал с велосипеда и, оставив трофей в руках неприятеля, несся в нашу комнату, старательно изображая обиженные рыдания невинно пострадавшего крохи. Далее освобождать моего трехколесного друга шла обычно моя прабабка, после чего обиженным крохой начинал выглядеть уже сам Прудников.

Но надо отдать должно принципиальности и беспристрастности этого человека. Когда у него самого подрос внук, и мы с ним стали вместе гонять наперегонки уже на двух мерзейше скрипящих и повизгивающих велосипедах, Прудников точно так же бегал за нами обоими со своим зонтиком и различий особых не делал. Впрочем, результативность его интеллектуального развлечения продолжала оставаться столь же низкой, как и до того, со мной одним.

А в последней комнате перед самым входом жила Стеша, жена Кузьмы. В принципе, перед ее комнатой коридор немного расширялся, и образовывалось некое подобие холла, который даже отделялся от остальной квартиры собственной дверью, но это, видимо, когда-то отделялся, а на моей памяти эта дверь всегда была открыта настерж, и всё воспринималось полностью единым пространством.

Сам Кузьма умер еще перед Войной, но вдовой Стешу никто никогда не называл. Только женой. Не знаю почему. Возможно, чтобы не терять последнюю связь времен, которую олицетворял сам этот покойный Кузьма. Дело в том, что все жильцы этой квартиры, а, подозреваю, и всего дома, впрочем, тут могли быть исключения, у меня недостаточно информации, включая даже чету Сакетти, переехали сюда уже после революции. А Кузьма был в этом доме дворником еще при царском режиме.

Жил он, конечно в другом месте, не в квартире, а в отдельной дворницкой со входом из подворотни. Эта комнатка сохранилась, мне ее Стеша показывала, в ней хранились всякие метла, лопаты и прочий профессиональный инструмент, и окон там не было. А в остальном вполне себе приличная комната, не сильно меньше нашей, с эркером.

После переворота, когда началось уплотнение, Кузьма перебрался отсюда в квартиру, но дворницкая так и оставалась за ним, как рабочее место, так что и Стеша, давно формально ни к чему этому отношения не имевшая, всё-таки частенько ходила туда просто, видать, предаться приятным воспоминаниям.

Кузьма, судя по рассказам, был тот самый настоящий московский дворник, известный по литературе, который отнюдь не только махал метлой или лопатой в зависимости от сезона. Но выполнял еще множество даже не столько профессиональных, сколько социальных функций и делавших старый московский приличный доходный дом таковым. От запирания парадного входа на ночь и затем открывания его припозднившимся и загулявшим жильцам, до поздравления «хозяев» со всеми большими праздниками при непременном получении в ответ рюмки водки и серебряного рубля рядом с ней на подносе.

Стеша была его не первой женой, не помню уже, да и вряд ли знал когда-то, какой по счету, но точно, по ее рассказам, он ее «взял молодой из деревни» после кончины очередной супруги. Успели даже родить сына, но слишком рано, на Войну он попасть успел, а вот вернуться с нее не получилось.

Никакой официальной должности Стеша в доме, как я понимаю, никогда не занимала, а когда я ее узнал, так вообще была глубокой старухой, так что и говорить не о чем. Но старухой при этом она была очень деловой, крепкой, такая аккуратненькая, ладная и жилистая бабулька с очень острым взглядом и без малейшего намека на дряхлость. И если не только в нашей квартире, а и во всем доме возникали хозяйственные проблемы, там, найти надо какой вентиль, или выяснить, где что лежит и как до чего добраться, то, перед обращением в «домоуправление», все всегда сначала говорили, что «лучше бы посоветоваться с женой Кузьмы». И это обычно было самое мудрое решение.

Но, кроме того, Стеша играла еще и определенную особую роль уже конкретно в нашей квартире. Она могла «помочь с уборкой или с продуктами». То есть, именно в такой формулировке. Речь никогда не шла о том, что надо «нанять» Стешу на какую-то работу или «послать» в магазин или на рынок. Всё оформлялось только в такой форме: «Стеша, если Вы случайно свободны, не могли бы тут помочь в одном деле?..» Обычно Стеша «совершенно случайно» оказывалась свободна, или, по крайней мере, будет свободна через какое-то время, когда закончит помогать попросившему ранее. Помощь эта, естественно оплачивалась, но как-то так мягко и вскользь, без акцентирования внимания, что воспринималась не платой хозяина работнику, а видом соседского обмена какими-то незначительными бытовыми мелочами.

Умерла Стеша в середине шестидесятых, как раз тогда, когда «очередников» из дома начали потихоньку переселять в «хрущебы», а, поскольку «очередников» там было большинство, то и сам дом начал уже стремительно превращаться в нечто совершенно иное. Впрочем, не берусь судить, истинные причинно-следственные связи нам всё равно неведомы, так что, первичной в этом превращении, возможно, и была смерть Стеши.

Наверное, на этом мне и стоило бы закончить ту часть повествования, что относится к жильцам нашей квартиры и их взаимоотношениям. Особенно учитывая, что для более подробной и психологически насыщенной картины у меня явно не хватает личного материала, мое проживание там всё-таки было очень фрагментарным и в слишком юном возрасте, а придумывать что-то и заменять собственный опыт фантазиями совсем не хочется. И все же я попробовал сейчас вспомнить какую-нибудь, одну, самую яркую сцену, которая в моей памяти ассоциировалась бы с духом человеческого сосуществования в той самой квартире. И вот что у меня получилось.

Утром, в коридоре у двери единственного туалета стоят трое. Профессор Сакетти, профессор Прудников и мой дед, член МОСХа, что в то время имело значение, и потому даже я запомнил. Они подошли практически одновременно, но туалет занят кем-то из дам, потому надолго, и мужчины ведут между собой неторопливую беседу обо всем, кроме, разумеется, политики, темы в то время еще не существовавшей в коммуналках. При этом у каждого в одной руке собственный стульчак, естественно, деревянный, а во второй газета, правда, не всегда свежая и даже не всегда целиком. Наконец, туалет освобождается, и, только что степенно обсуждавшие высокое, господа начинают без мгновения перерыва вполне хамски толкаться за право пройти первому, поскольку каждый, неожиданно выясняется, очень спешит…

А я в это время безмятежно гоняю по коридору на велосипеде, пользуясь тем, что Прудников с зонтиком в туалет не ходит и вообще обычно до утренних процедур гоняться за мной не склонен. (Продолжение следует)
Tags: Былое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment