?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry


Был в театре. Редкий, хотя и не единственный в моей жизни случай, когда совершенно не имеет значение, на каком спектакле. И не потому, что он был слишком плох или я слишком пьян.

Поскольку я иногда упоминаю, что вырос на Колыме, некоторые постоянные читатели могут подумать, будто я там и родился. Но нет, родился я в Москве, в большой старинной коммунальной квартире. То есть, конечно, не совсем так. В мое время уже забыли, как рожать на собственных перинах с вызванной в последнюю минуту повитухой и пока еще не додумались выпускать ребенка в наполненную не слишком чистой водой ванну у себя дома. Потому, естественно, родился я, как и каждый нормальный москвич моего поколения, во всяком случае, я других не знаю, в роддоме имени товарища Грауэрмана. Но оттуда меня сразу привезли в замечательную квартиру, которая на три месяца и стала первым моим жильем в этом мире.

Опять же, понятно, не вся квартира, а только одна из ее комнат. В этом помещении площадью шестнадцать квадратных метров с великолепным полукруглым эркером в три окна проживало тогда совсем немного народу. Прабабушка, бабушка, моя мама и ее младшая сестра. И вот шестого августа 1954 года прибавилось еще двое. Так совпало. Из лагеря вернулся дед и родился я.

Впоследствии население ещё увеличилось и пришлось производить кое-какие перестановки, но в тот момент комната казалась вполне просторной и в ней находились следующие предметы, запечатленные, мой память несколько позднее, однако диспозицию я потом уточнял отдельно и специально, да и вещественные доказательства имелись, так что, тут всё точно.

Сразу при входе, справа от двери располагалось единственное стационарное спальное место – огромная роскошная кровать прабабки. Далее, под углом к ней, у следующей правой стены стояло черное дореволюционное немецкое фортепиано с бронзовыми бра и впритык к нему стеллаж с книгами, альбомами, папками с рисунками, короче всякое дедово имущество. Потом, еще одну стену занимал тот самый эркер с тремя не только окнами, но и огромными гранитными подоконниками, каждый из которых в разное время использовался по-разному, но всегда предельно рационально и максимально. А практически всю левую стену занимал диван.

Посреди всего перечисленного стоял круглый обеденный стол, не помню какого цвета, поскольку он всегда был накрыт скатертью, четыре стула и большой мольберт красного дерева.

На самом деле, каждый из названных предметов интерьера достоин отдельного рассказа и у почти каждого была своя собственная, порой небезынтересная судьба и к некоторым мы, возможно, еще когда-нибудь вернемся, но сегодня я ограничусь отдельными воспоминаниями исключительно о диване.

Ну, прежде всего, он был сделанным когда-то на заказ и длину имел не стандартную, современную, со спинкой в обычные три подушки, а совсем неимоверную, в пять, да еще два внушительных снимающихся валика по краям. Именно это количество автономных подушек и валиков представляло для нашей семьи особую ценность. Так как снятые с дивана и расположенные на полу, в основном под столом, поскольку нигде более места-то особо и не было, эти предметы в различных вариантах сочетания преобразовывались в несколько дополнительных спальных мест. Обычно от двух до пяти, в зависимости от ситуации и комплекции пользователя.

Тут придется сделать еще одно небольшое отступление и извиниться, но не только за него, а и за неаппетитность самой темы. Впрочем, выбора у меня нет, без неё – никуда. Речь пойдет о самых обычных клопах.

Помню, мне еще пяти лет не было и мы с матерью летели в Сочи, в стандартный магаданский отпуск. Естественно, через Москву. Собственно, там должна была быть только очередная короткая пересадка, к бабке собирались на подольше заглянуть на обратном пути, но что-то произошло с рейсом, видимо на долго установилась нелетная погода и решили поехать переночевать у родственников. А с нами летела еще одна семейная пара таких относительных материнских знакомых, совсем не близких, просто из одного с ней даже не круга, а довольно тонкого слоя колымской относительной интеллигенции. Но времена и отношения были такие, что и мысли не могло возникнуть оставить этих практически чужих людей одних ночевать в аэропорту в подобной ситуации.

Поехали к бабке вчетвером. Никого из хозяев это особо не удивило и не напрягло, тем более, дело было уже вечером, назавтра рано вставать, быстро перекусили, всем постелили как обычно на полу, уж что нашлось, легли, погасили свет и честно собирались выспаться.

Минут через сорок свет пришлось зажечь. Постоянные обитатели комнаты с этим уже несколько свыклись, а вновь прибывшая четверка, и я в том числе, не выдержала. Зажрали клопы. Так при свете до утра и ловили их, и давили, и чесались, и опять всё по новой. В аэропорт поехали хорошо отдохнувшими. Благо, рейс на этот раз больше не откладывали, так что от глубокого сна в самолете потом получили большое удовольствие.

Нет, неизменное существование клопов не было последствием какого-то особого фатализма или неряшливости именно нашей семьи. Они в принципе в Москве водились практически во всех коммуналках, так что описываемая не являлась исключением. И у соседей они, естественно, имелись. И даже время от времени с ними боролись, вызывая, как тогда говорили, «дезинфекцию», от которой толку, правда, было не много. Но всё-таки, надо признать, что количество и злобность клопов именно в той комнате было не совсем стандартным. И к этому непосредственное отношение имел всё тот же описываемый диван.

И вновь приходится уходить несколько в сторону. Начиная с тридцатых годов, часть зарплаты советским людям выдавалась так называемыми «облигациями внутреннего займа» самых разных видов. То есть, официально это было не так, это народ как бы сам добровольно подписывался на заем, но, по сути, я всё изложил хоть предельно кратко, но верно. На данном сюжете мы сейчас отдельно останавливаться не станем, по этому поводу существует масса специальных исследований, у желающих не никаких проблем ознакомиться, я же упомяну только несколько нюансов, имеющих непосредственное отношение к моей истории.

Все члены нашей семьи, я имею в виду старшее поколение, на матери традиция прекратилась, обычно на государственной службе не состояли, но при этом зарабатывали очень приличные деньги. В основном музыкой и живописью. Однако это не значит, что «внутренний заем» к ним не имел никакого отношения. Имел, и даже большее, чем к «совслужащим». Потому, что был фининспектор, который точно знал, на какую сумму кто хочет «добровольно» подписаться. И если его представления расходились с мнением «подписанта», то у последнего могли возникнуть серьезные неприятности. Впрочем, подобного практически никогда не случалось, а просто иногда до половины заработка, а иногда и больше, моим предкам приходилось превращать вот в эти самые «облигации».

Так продолжалось не одно десятилетие. А складывались все эти облигации ровными тугими пачками в единственное свободное место, внутрь знаменитого дивана. И в какой-то момент, несмотря на все свои грандиозные размеры, диван оказался забит ценной бумагой до предела. Вот это бумага, вместе с самим диваном как таковым, и являлась основным рассадником и убежищем подлых кровососов, делавшая совершенно бесполезной любую борьбу с ними. Но всё-таки, это была не просто бумага, а в какой-то степени овеществленный труд целой эпохи и целого поколения, да к тому же, «заем» сей обещали вот-вот начать погашать, то есть хоть потихонечку, но возвращать изъятые деньги…

Как вдруг в 1957-м Хрущев сказал (то есть, опять же, оформлена было по-другому, но сути это не меняет), что нам тут нужно быстренько за двадцать лет построить коммунизм, потому минимум на эти самые два десятилетия всяческие выплаты по облигациям замораживаются, а там посмотрим. Народ однозначно воспринял это так, что его кинули, но поскольку дело было более чем привычное, никто даже особо не расстроился.

А наша семья не только не расстроилась, но даже в некоторой степени вздохнула и с облегчением. Никаких препятствий теперь не существовало, диван вместе со всем содержимым вынесли во двор и сожгли.

Я врать и фантазировать не буду, меня при этом не было, я тогда жил как раз на Колыме, но по поздним рассказам очевидцев, дело происходило средь бела дня в почти торжественной обстановке, под руководством местных дворников за пару бутылок водки и с соблюдением всех мер противопожарной безопасности. Как на это отреагировали соседи, почему позволил участковый, куда летел раздуваемый обычным для нашего двора-колодца сквозняком пепел и прочих нюансов я просто не знаю, так что остается удовлетвориться лишь самим несомненным фактом – диван сгорел до тла вместе со всеми клопами и облигациями.

И, надо отметить, что, опять же по рассказам родственников, оставшиеся лет семь-восемь, до момента их переселения в первую в их жизни отдельную квартиру в «хрущевке», никто практически не чесался. Разве что, только по старой привычке и от воспоминаний, а так, объективных причин не стало, клопы капитулировали.

Однако, по-моему, совершенно для всех неожиданно, практически именно через обещанные двадцать лет, к концу 70-х, объявили, что замороженные займы начнут понемногу «размораживать». Да, конечно не все сразу, а только начиная с каких-то самых ранних видов и серий, и по не очень адекватному и равноценному коэффициенту пересчета, и вообще, они не очень уж у многих к этому времени сохранились… Но народ всё равно обрадовался, хоть что-то, и, редчайший случай, не отнимают, а, совсем наоборот дают.

Заезжаю я как-то проведать бабку, помню, она тогда на Авиамоторной жила, рядом с рынком, и вдруг слышу от нее такую историю. Оказывается, кроме тех, что в диване, несколько пачек облигаций, уже туда не уместившихся, лежали отдельно на стеллаже. И по какой-то для нее самой совершенно непонятной причине, женщина абсолютно изумительной расточительности и щедрости, граничащей зачастую просто с идиотизмом, совершила нехарактерный для себя поступок. Пачки со стеллажа не стала сжигать с остальными, а пересыпала дустом, завернула в клеенку и закинула в пространство между оконными рамами, где, среди прочего, на них никто внимания и не обратил. Но не это самое удивительно. Оно в том, что эти облигации каким-то чудом при всех многочисленных переездах у бабки сохранились. И вот она мне говорит, Саша, я всё равно никогда уже этим заниматься не буду, забери себе, может, хоть какие-то копейки получишь.

Исключительно из вежливости, чтобы не обижать любимую бабулю, я сунул несколько перетянутых бечевкой пачек в «авоську» и по дороге домой зашел с ними в ближайшую Сберкассу. Там довольно быстро выяснилось, что, конечно, большинство облигаций совсем не того вида, другого года и совсем уж иных серий, чем те, которые нынче «погашаются». Однако, и за ту малость, которая по всем параметрам совпала, мне выплатили около пятисот рублей. Я обалдел. Это были очень серьезные по тем временам деньги, месячная зарплата академика. Позвонил потом бабке, хотел отдать, но она меня, естественно, послала, вот это было на нее много более похоже, чем втихаря ныкать какие-то бумажки, пусть и самые ценные.

Но эту историю я рассказал уже так, к слову, просто, чтобы окончательно завершить сюжет о знаменитом в нашей семье диване.

***

Но вернемся к описываемой комнате и квартире, в которой она находилась. В момент наивысшего демографического пика на шестнадцати квадратных метрах с эркером постоянно проживало десять человек. По сути четыре семьи четырех поколений. Но этот пик, надо признать, продолжался недолго, всего каких-то пару лет, далее, к середине 60-х, столпотворение начало понемногу рассасываться.

Однако, это помещение было хоть и самым многолюдным, но как вы надеюсь давно уже поняли, далеко не единственным в квартире. Сейчас я коротко расскажу об остальных, но сначала еще короче, о планировке самой квартиры.

Непосредственно от входа шел длинный коридор, который упирался в туалет. Справа глухая стена, слева все жилые комнаты. Далее, если у туалета взять еще чуть левее, то через небольшой отросток попадаешь в короткое продолжение этого же коридора, ведущее к кухне. У кухни, в свою очередь, было еще два выхода. На «черную лестницу» и в ванную.

Эта самая лестница, она же «черный ход», была обязательной принадлежность любого старого солидного московского дома. И по идее архитекторов, как известно, в отличие от «парадного подъезда», предназначалась исключительно для того, чтобы ей пользовалась прислуга и прочие лица низшего сословия. Дабы как можно меньше пересекаться с «благородными» и особо не болтаться по ногами последних, а так же не мозолить им глаза. После же окончательной победы классового равноправия за счет уничтожения этих самых «благородных» частью только как именно класса, а частью и вовсе под корень, как личностей, «черных ход» приобрел несколько иные функции.

Во-первых, но это, естественно, для меня тогда «во-первых», детям проще было втихую смываться погулять во двор, не надо было светиться, пробираясь через всю квартиру. А так, вроде от нечего делать на кухне поошиваешься, на тебя поорут, чтобы не мешал, погоняют немного грязным полотенцем из угла в угол, отвернутся на минуты, тут ты тихонечко шмыг – и уже с ребятами в подворотне в «расшибалочку» режешься.

Тут главный был момент, поскольку дверь на «черную лестницу» закрывалась только изнутри на какой-нибудь крючок или задвижку, грамотно туда что-то подложить, чтобы выглядело, как будто заперто, а на самом деле можно было бы открыть, зная определенный секрет, и снаружи. Впрочем, подобной технологией тогда владел каждый мальчишка, а через одну и девчонка, так что проблем особых не возникало. И для обратного проникновения в квартиру не требовалось звонить в главную дверь, обнаруживая свое незаконное отсутствие.

Ну, а кроме этого, взрослые использовали «черный ход» для походов «на помойку», а иногда и временного хранения там самих мусорных ведер с отходами, перед таким походом, за счет чего на этой лестнице в любом доме всегда отвратительно воняло.

Второй выход из кухни вел в ванную, помещение довольно оригинальное. Крохотная комнатка практически полностью занятая огромной, когда-то видимо великолепной, но к тому времени доведенной до совершенно уже отчаянного состояния самой чугунной ванной на четырех массивных львиных ногах. И параллельно ей, сантиметрах в пятидесяти, два обычных комнатных полноразмерных окна во всю стену. И так как, если кто еще не забыл, располагалось всё это хоть и в «бель этаже», но на самом деле на самом обычном и даже не очень высоком первом этаже, то главной задачей моющихся, особенно женщин, было обеспечить минимум обзора процесса снаружи.

Единых хороших взглядонепроницаемых занавесок по понятным любому коммунальному аборигену причинам не существовало, так что каждый ухищрялся как мог, и в дело шли самые разные предметы. От какой-то старой кухонной клеенки до только что постиранной простыни, которая так заодно и могла несколько подсохнуть. Впрочем, как дамы не старались, время от времени кто-нибудь из дворовых подростков умудрялся с наглой рожей оказаться около упущенной щелки в обороне, и по этому поводу иногда возникали скандалы. Но не часто, и никто на данную тему особо не напрягался.

Вода для ванной нагревалась стандартной газовой колонкой с душевой стойкой и отдельным, довольно длинным краном, но эту конфигурацию, думаю, еще до си пор очень многие помнят. Позднее почти во всех квартирах стали переделывать систему так, чтобы горячая вода от колонки шла при необходимости, еще и на кухню. Но изначально, а в нашей квартире и до самого конца моего знакомства с ней, что-либо помыть или постирать, без риска отморозить себе пальцы, можно было только в ванной. Ну, или греть воду на плите в каком-нибудь баке или тазу, что, кстати, часто и делали.

А мылись таким образом. Как я уже сказал, технической состояние самой ванны не позволяло даже думать об использовании ее по прямому назначению. Но более того, санитарное состояние вызывало еще и серьезные опасения вставать в нее босыми ногами. Потому, для этой цели у каждого, или, по крайней мере, у каждой семьи имелся собственный тазик. Тазы эти были развешаны тут же по стенам, на гвоздях. Но детей все-таки старались купать сидя или даже полулежа, потому рядом с тазами попадались и корыта, по количеству которых можно было судить о возрастном составе населения квартиры. Впрочем, здесь случались ошибки, поскольку корыта для купания не сильно отличались от корыт для стирки, а, частенько, не отличались и вовсе.

Мыло приносили из своей комнаты и по окончании процедур уносили с собой обратно. Забыть хорошее мыло в ванной считалось не самой большой, но неприятностью. Шансов, что кто-нибудь им не воспользуется, было немного. Впрочем, в моем уже детстве, в отличие от детства моих родителей, следует признать, это относилось только к мылу туалетному, небольшой кусок стирального, оно же хозяйственнее, могли оставить даже намеренно, чтобы лишний раз не таскать. Все же военного дефицита уже не было.

Относительно же самой кухни ничего такого примечательного мне не запомнилось. Могу лишь отметить, что единственным, поразившим меня сразу, как только я туда первый раз попал уже в разумном возрасте, было такое хитрое устройство типа старинного естественного холодильника. То есть, самая примитивная ниша в стене с дверцами, полками и круглой дыркой на улицу. Но вот деревянная пробка в этом отверстии была такой изобретательной формы, что, вращая ее, можно было зимой регулировать температуру в нише вплоть до полной заморозки продуктов. На Колыме ничего подобного я не видел. Но, надо заметить, что и в Москве впоследствии я такие ниши, конечно, встречал, да думаю, кое-то из людей моего и старших поколений тоже их помнит, однако всё-таки они были отнюдь далеко не везде даже в домах весьма комфортабельных по своему времени.

И кстати, еще один момент относительно хранения продуктов. Уж не знаю, идея ли этой ниши получила столь оригинальное продолжение, или какие другие истоки, но в нашей комнате нечто подобное устроили между рамами. Дело в том, что они были одинарные и расставлены между собой сантиметров на тридцать, если не больше. Так вот, в двух боковых окнах в это пространство установили по несколько полок и там хранили продукты, и не только зимой, и летом тоже что-нибудь не сильно портящееся часто держали. Правда, температура в таком варианте не особо регулировалась, разве что наружной форточкой, но это, конечно, не то, что специальная, так поразившая меня пробка.

Вернемся, однако, на кухню. Но теперь уже с единственной целью сразу покинуть ее и направиться по длинному коридору к выходу, по дороге хоть немного знакомясь с остальными обитателями квартиры. При таком направлении движения все комнаты, если вы помните, расположении справа. И первой шла уже описанная наша. Следующую занимал профессор Сакетти с женой.

***

Когда я его увидел первый раз, он уже был древний старик. Понятно, что мне тогда и первоклассники казались не очень молодыми, но этот был, видимо, действительно древний, просто как на картинках к сказкам рисовали какого-нибудь старика-звездочета. Ходил Сакетти постоянно в какой-то нелепой черной шапочке, по-моему, шелковой и разговаривал очень мало, очень тихо, но очень недобро. Меня он абсолютно не замечал, только однажды, во время моего очередного посещения бабки, лет, видимо, тогда мне было примерно семь-восемь, вдруг, встретив в коридоре, неожиданно очень сильно и больно схватил за руку, затащил к себе в комнату, что-то сунул в карман и молча вытолкнул обратно.

Я даже испугаться не успел. А в кармане потом обнаружил старинное увеличительное стекло в бронзовой окантовке, с костяной ручкой и в кожаном футляре. Ценность для мальчишки, кто понимает, в то время неимоверная. Мы и при помощи найденных на помойке осколков линз от очков умудрялись на солнце выжигать на заборах разные неприличные слова, а тут такой мощнейший прибор, мне все ребята тогда завидовали. Это стекло было, пожалуй, из всех раритетов моего детства последней вещью, которую я потерял во время очередного переезда с квартиры на квартиру. Но все-таки, конечно, потерял.

Когда профессор умер, сначала пришли какие-то странно одетые люди, как я сейчас могу предположить, представители католической общины, и вынесли из его комнаты несколько очень больших, очень, судя по тому, с каким трудом несли, тяжелых и очень красивых сундуков. А потом бабка с удивлением рассказала, что человек, которого все всю жизнь называли исключительно профессором, оказывается, при советской власти вообще никаких научных званий не имел, а вот до революции успел дорасти только до приват-доцента. И еще говорила, что на похороны к нему из самого Рима приезжал настоящий кардинал. Тут я, однако, ничего подтвердить не могу, сам, естественно, никакого кардинала не видел.

За комнатой Сакетти жили Прудниковы. Они у всех вызывали жгучую зависть, поскольку владели аж двумя комнатами. Хотя, если разобраться, то на шестерых это было даже меньше, чем у Сакетти. Даже притом, что одна из комнат была немного побольше. Но зависть ведь не разбирается, просто завидовали, и всё.

Старший Прудников, тогда возраста примерно одного с моим дедом, тоже был профессором. Но уже самым, что ни на есть настоящим. Преподавал математику в МГУ даже являлся если и не завкафедрой, то точно каким-то не рядовым человеком. Вот он меня замечал постоянно и очень хорошо. Стоило мне только заняться самым невинным из моих развлечений, то есть катанием на старом дребезжащем трехколесном велосипеде по чудесному идеально и только для того и предназначенному коридору, как сразу же выскакивал этот самый гад Прудников почему-то всегда с зонтиком и принимался гоняться уже за мной, стараясь загнутой ручкой этого зонтика поймать велосипед за заднюю ось.

Почему он не мог просто остановить меня и снять с велосипеда руками, я представления не имею. Может, ему тоже эта игра нравилась. Мне, во всяком случае, она нравилась точно, тем более, что поймать меня Прудникову практически никогда не удавалось. А когда в редчайших случаях он всё-таки добивался своего, то я без особых проблем соскакивал с велосипеда и, оставив трофей в руках неприятеля, несся в нашу комнату, старательно изображая обиженные рыдания невинно пострадавшего крохи. Далее освобождать моего трехколесного друга шла обычно моя прабабка, после чего обиженным крохой начинал выглядеть уже сам Прудников.

Но надо отдать должно принципиальности и беспристрастности этого человека. Когда у него самого подрос внук, и мы с ним стали вместе гонять наперегонки уже на двух мерзейше скрипящих и повизгивающих велосипедах, Прудников точно так же бегал за нами обоими со своим зонтиком и различий особых не делал. Впрочем, результативность его интеллектуального развлечения продолжала оставаться столь же низкой, как и до того, со мной одним.

А в последней комнате перед самым входом жила Стеша, жена Кузьмы. В принципе, перед ее комнатой коридор немного расширялся, и образовывалось некое подобие холла, который даже отделялся от остальной квартиры собственной дверью, но это, видимо, когда-то отделялся, а на моей памяти эта дверь всегда была открыта настерж, и всё воспринималось полностью единым пространством.

Сам Кузьма умер еще перед Войной, но вдовой Стешу никто никогда не называл. Только женой. Не знаю почему. Возможно, чтобы не терять последнюю связь времен, которую олицетворял сам этот покойный Кузьма. Дело в том, что все жильцы этой квартиры, а, подозреваю, и всего дома, впрочем, тут могли быть исключения, у меня недостаточно информации, включая даже чету Сакетти, переехали сюда уже после революции. А Кузьма был в этом доме дворником еще при царском режиме.

Жил он, конечно в другом месте, не в квартире, а в отдельной дворницкой со входом из подворотни. Эта комнатка сохранилась, мне ее Стеша показывала, в ней хранились всякие метла, лопаты и прочий профессиональный инструмент, и окон там не было. А в остальном вполне себе приличная комната, не сильно меньше нашей, с эркером.

После переворота, когда началось уплотнение, Кузьма перебрался отсюда в квартиру, но дворницкая так и оставалась за ним, как рабочее место, так что и Стеша, давно формально ни к чему этому отношения не имевшая, всё-таки частенько ходила туда просто, видать, предаться приятным воспоминаниям.

Кузьма, судя по рассказам, был тот самый настоящий московский дворник, известный по литературе, который отнюдь не только махал метлой или лопатой в зависимости от сезона. Но выполнял еще множество даже не столько профессиональных, сколько социальных функций и делавших старый московский приличный доходный дом таковым. От запирания парадного входа на ночь и затем открывания его припозднившимся и загулявшим жильцам, до поздравления «хозяев» со всеми большими праздниками при непременном получении в ответ рюмки водки и серебряного рубля рядом с ней на подносе.

Стеша была его не первой женой, не помню уже, да и вряд ли знал когда-то, какой по счету, но точно, по ее рассказам, он ее «взял молодой из деревни» после кончины очередной супруги. Успели даже родить сына, но слишком рано, на Войну он попасть успел, а вот вернуться с нее не получилось.

Никакой официальной должности Стеша в доме, как я понимаю, никогда не занимала, а когда я ее узнал, так вообще была глубокой старухой, так что и говорить не о чем. Но старухой при этом она была очень деловой, крепкой, такая аккуратненькая, ладная и жилистая бабулька с очень острым взглядом и без малейшего намека на дряхлость. И если не только в нашей квартире, а и во всем доме возникали хозяйственные проблемы, там, найти надо какой вентиль, или выяснить, где что лежит и как до чего добраться, то, перед обращением в «домоуправление», все всегда сначала говорили, что «лучше бы посоветоваться с женой Кузьмы». И это обычно было самое мудрое решение.

Но, кроме того, Стеша играла еще и определенную особую роль уже конкретно в нашей квартире. Она могла «помочь с уборкой или с продуктами». То есть, именно в такой формулировке. Речь никогда не шла о том, что надо «нанять» Стешу на какую-то работу или «послать» в магазин или на рынок. Всё оформлялось только в такой форме: «Стеша, если Вы случайно свободны, не могли бы тут помочь в одном деле?..» Обычно Стеша «совершенно случайно» оказывалась свободна, или, по крайней мере, будет свободна через какое-то время, когда закончит помогать попросившему ранее. Помощь эта, естественно оплачивалась, но как-то так мягко и вскользь, без акцентирования внимания, что воспринималась не платой хозяина работнику, а видом соседского обмена какими-то незначительными бытовыми мелочами.

Умерла Стеша в середине шестидесятых, как раз тогда, когда «очередников» из дома начали потихоньку переселять в «хрущебы», а, поскольку «очередников» там было большинство, то и сам дом начал уже стремительно превращаться в нечто совершенно иное. Впрочем, не берусь судить, истинные причинно-следственные связи нам всё равно неведомы, так что, первичной в этом превращении, возможно, и была смерть Стеши.

Наверное, на этом мне и стоило бы закончить ту часть повествования, что относится к жильцам нашей квартиры и их взаимоотношениям. Особенно учитывая, что для более подробной и психологически насыщенной картины у меня явно не хватает личного материала, мое проживание там всё-таки было очень фрагментарным и в слишком юном возрасте, а придумывать что-то и заменять собственный опыт фантазиями совсем не хочется. И все же я попробовал сейчас вспомнить какую-нибудь, одну, самую яркую сцену, которая в моей памяти ассоциировалась бы с духом человеческого сосуществования в той самой квартире. И вот что у меня получилось.

Утром, в коридоре у двери единственного туалета стоят трое. Профессор Сакетти, профессор Прудников и мой дед, член МОСХа, что в то время имело значение, и потому даже я запомнил. Они подошли практически одновременно, но туалет занят кем-то из дам, потому надолго, и мужчины ведут между собой неторопливую беседу обо всем, кроме, разумеется, политики, темы в то время еще не существовавшей в коммуналках. При этом у каждого в одной руке собственный стульчак, естественно, деревянный, а во второй газета, правда, не всегда свежая и даже не всегда целиком. Наконец, туалет освобождается, и, только что степенно обсуждавшие высокое, господа начинают без мгновения перерыва вполне хамски толкаться за право пройти первому, поскольку каждый, неожиданно выясняется, очень спешит…

А я в это время безмятежно гоняю по коридору на велосипеде, пользуясь тем, что Прудников с зонтиком в туалет не ходит и вообще обычно до утренних процедур гоняться за мной не склонен. (Окончание следует).

Метки:

Comments

( 1 комментарий — Оставить комментарий )
lx_photos
14 ноя, 2016 11:51 (UTC)
другой, ушедший, мир
( 1 комментарий — Оставить комментарий )

Profile

вторая
auvasilev
Васильев Александр Юрьевич
http://vasilev.su

Latest Month

Ноябрь 2019
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
Разработано LiveJournal.com
Designed by yoksel