Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Небольшая воронка

Да чего там глазки к носу скашивать. Война объявлена. И всё чаще от людей, совсем уж лишенных малейшей агрессии или даже намеков на стремление к внешней конфликтности, я слышу: «Ну, и что же делать?» А если и не слышу, то ещё больше читаю этот немой вопрос на тоскливо заострившихся лицах.

И дело не в том, на чьей стороне правда в начавшейся войне. В конце концов, какая-то своя правда есть у каждой стороны. Несколько, конечно, важнее, ты первым взял в руки оружие или тебе объявили войну. Но и здесь слишком много нюансов и нет единой обобщающей формулы. Но в любом случае, если уже война идет, то у тебя есть всего три выхода. Встать на одну сторону, на другую, или дезертировать. Понятно, что на практике далеко не всегда, даже чаще всего, возможности такого рода очень ограничены, а то и вовсе не существуют. Но я говорю о моральной позиции и о том, сколь далеко ты готов зайти, что бы добиться осуществления своего внутреннего выбора.

Я и сам далеко не герой. Совсем не герой. Но даже, если бы был таковым, то считаю, что призывать к героизму других, это, по меньшей мере, неразумно и бесполезно, а, уж говоря по большому счету, просто нечестно, если ни преступно. Потому особенно подчеркиваю, что не собираюсь приводить примеры, которые считаю обязательными или хотя бы желательными для подражания. Речь всего лишь идет о модели, которая кажется мне наиболее и достойной и, как это ни покажется совсем уж странным, наиболее рациональной. При всей внешней её бессмысленности и неэффективности.

Ведь это как в картах. Кто-то садиться с целью выиграть денег, а кто-то, что бы найти комбинацию, которой «сердце успокоиться». Так что, если мы будем думать о мере своего реального личного влияние на направление потока мироздания, то самый, пожалуй, действенный и разумный способ поведения – это немедленно угодить в глубокий запой. Если не стреляться.

Так что, никаких призывов или указания нравственных ориентиров. А исключительно констатация некоторых собственных ощущений. Мне никогда не хотелось вцепиться в глотку «мировому злу», «подлому режиму», «авторитарной власти» или даже хоть «системе ЖКХ». Ничему такому обобщенному и всеобъемлющему. Видимо, мешает узость мышления и эмоциональная приземленность. Для меня понятие «олицетворение» не было абстрактным, а само слово всегда являлось обыденным и насущным.

Есть в моей жизни две книги. Ни ту, ни другую я не считаю великим художественным или философским произведением. Но именно там предельно точно сформулировано, каким образом мне представляется собственное участие в любой войне. Ещё раз уточню и подчеркну, не в виде позы, а в виде позиции. Не подвиг, это не дано каждому про себя знать, пока не дойдет до дела, а взгляд, который формируется за жизнь вне зависимости от нашего желания.

Роман я прочел ещё в школе. Повесть вскоре после того, в начале института. С тех пор ничего не изменилось, разве что только прояснилось, кристаллизовалось и закрепилось. Смешно давать ссылки или советовать перечитать, я просто позволю себе процитировать те две заключительные сцены, в которых, думаю, позиция, о которой я говорю, обозначена вполне четко и лаконично.

«Но если ты дождешься и задержишь их хотя бы ненадолго или если тебе удастся хотя бы убить офицера, это может многое решить. Одна вещь, сделанная вовремя…. Ладно, сказал он. И он лежал спокойно и старался удержать себя в себе, чувствуя, что начинает скользить из себя, как иногда чувствуешь, как снег начинает скользить по горному склону, и он сказал: теперь надо спокойно, только бы мне продержаться, пока они придут.

Счастье Роберта Джордана не изменило ему, потому что в эту самую минуту кавалерийский отряд выехал из леса и пересек дорогу. Он следил, как верховые поднимаются по склону. Он увидел, как головной отряда остановился возле серой лошади и крикнул что-то офицеру и как офицер подъехал к нему. Он видел, как оба склонились над серой лошадью. Узнали ее. Этой лошади и ее хозяина недосчитывались в отряде со вчерашнего утра.

Роберт Джордан видел их на половине склона, недалеко от себя, а внизу он видел дорогу, и мост, и длинную вереницу машин за мостом. Он теперь вполне владел собой и долгим, внимательным взглядом обвел все вокруг. Потом он посмотрел на небо. На небе были большие белые облака. Он потрогал ладонью сосновые иглы на земле и потрогал кору дерева, за которым лежал.

Потом он устроился как можно удобнее, облокотился на кучу сосновых игл, а ствол автомата прижал к сосне.

Поднимаясь рысью по следам ушедших, офицер должен был проехать ярдов на двадцать ниже того места, где лежал Роберт Джордан. На таком расстоянии тут не было ничего трудного. Офицер был лейтенант Беррендо. Он только что вернулся из Ла-Гранхи, когда пришло известие о нападении на нижний дорожный пост, и ему было предписано выступить со своим отрядом туда. Они мчались во весь опор, но мост оказался взорванным, и они повернули назад, чтобы пересечь ущелье выше по течению и проехать затем лесом. Лошади их были в мыле и даже рысью шли с трудом.

Лейтенант Беррендо поднимался по склону, приглядываясь к следам; его худое лицо было сосредоточенно и серьезно; автомат торчал поперек седла. Роберт Джордан лежал за деревом, сдерживая себя, очень бережно, очень осторожно, чтобы не дрогнула рука. Он ждал, когда офицер выедет на освещенное солнцем место, где первые сосны леса выступали на зеленый склон. Он чувствовал, как его сердце бьется об устланную сосновыми иглами землю».
......
«Он, разумеется, исчезнет, теперь уж ему оставались считанные секунды, за которыми последует Вечное Великое Успокоение. В его положении это даже было заманчиво, так как разом освобождало от всех страданий. Но останутся жить другие. Они победят, им отстаивать эту зеленую счастливую землю, дышать полной грудью, работать, любить. Но кто знает, не зависит ли их великая судьба от того, как умрет на этой дороге двадцатидвухлетний командир взвода лейтенант Ивановский.

Нет, он не встал, потому что встать он не мог, и не вскрикнул, хотя, наверное, мог бы еще кричать. Он лишь содрогнулся, когда в утренней сторожкой тишине грохнул одиночный выстрел и еще одна пуля вонзилась в его окровавленное тело. Она ударила ему в плечо, наверное, раздробив ключицу, но все равно он не пошевелился и не застонал даже. В последнем усилии он только сжал зубы и навсегда смежил глаза. С трепетной последней надеждой он слушал приближающиеся на дороге шаги и думал, что, возможно, еще и не все потеряно, возможно, и удастся. Какой-то самый ничтожный шанс у него еще оставался. Медленно, очень осторожно, превозмогая охватившую его новую боль, он поворачивался на бок, высвобождая из-под тела гранату. И он освободил ее как раз в тот момент, когда шаги на дороге затихли поблизости. Он почувствовал под боком тугой, пружинистый рывок планки, и тотчас неожиданно звучно хлопнул взрыватель. Немец коротко вскрикнул, очевидно пускаясь наутек, Ивановский успел еще услышать два его отдавшихся в земле шага и потом ничего уже больше не слышал...

Несколько секунд спустя, когда осела перемешанная со снегом пыль, его уже не было на этой дороге, лишь небольшая воронка курилась на ветру в одной ее колее; вокруг на разметанном снегу валялись мерзлые комья земли да за канавой ничком, разбросав по грязному снегу длинные полы шинели, лежал отброшенный взрывом труп немца. Повозка с растрясенной по снегу соломой опрокинулась набок, в упряжке, тщетно пытаясь встать на ноги, бился крупный гнедой битюг, а по дороге к деревне бежал уцелевший обозник».

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 19 comments