Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

А теперь, совсем не критические заметки по национальному вопросу

Поскольку, похоже, после предыдущего моего текста на эту тему, осталась некоторая недоговоренность, позволю себе ещё несколько слов.

Нет, конечно, никто из нас, людей цивилизованных и гуманных не может приветствовать пещерного агрессивного национализма, который приводит к резне, погромам, газовым камерам, односторонним или взаимным массовым расстрелам по этническому признаку и к подобным кровавым безобразиям. Никакой ненависти, тем более проявляющейся в непосредственном насилии, к «чужим», исключительно любовь к «своим».

Причем любовь, тишайшая, нежнейшая, кроткая, по преимуществу даже не столько по крови, сколько по культуре и общности исторических корней. Короче, национализм в самом, что ни на есть, мягчайшем виде. «Национализм для различения и разграничения, но не для сравнения», как написал мне один из читателей, - «без ярко выраженной ксенофобии».

Вот именно о таком национализме всего лишь несколько предельно субъективных замечаний и наблюдений, никак не претендующих на какую-либо стройную теорию, а только в виде попытки передать определенные личные ощущения.

У очень близкого мне по эстетике и, в несколько меньшей степени, но, безусловно, способу мышления писателя Андрея Битова есть такая повесть «Уроки Армении». Я на ней сейчас подробно останавливаться не буду, хотя произведение того более чем достойно, но вынужден, дабы совсем не уйти в сторону, ограничиться рекомендацией, если кто не читал, сделать это.

Так вот, Битов неоднократно подчеркивал, и это развернуто сформулировано в финале самой повести, что на самом деле книга конечно не об Армении, а о России. Даже точнее, не об армянах, а о русских, их самоидентификации и всём с нею связанном, от восприятия вопросов крови до ментально-поведенческого своеобразия.

Но если не поддаваться на литературные игры писателя, то «Уроки Армении», это, как и всё им написанное, от первой до последней буквы только об одном единственном – о Битове. И предельно убедительная имитация документальности на трезвый взгляд никого не может обмануть, да и не для того применяется. Там нет никаких иных слов, чувств или мнений, кроме авторских. И вот с этой позиции хочу привести две цитаты:

«Если я армянин, — говорит он, — то я армянин, и никто другой. Есть ли у меня основание любить какую-нибудь нацию так же, как свою? Нету. Но тогда есть ли у меня право предпочитать какую-либо нацию другой? Ни когда».

И вся его книга полна, переходящим в почти любовь, умилением вот этим щепетильнейшим армянским национализмом. Полна настолько, что, в конце концов, сам писатель, почувствовав с присущим ему практически безупречным чувством меры, стиля и вкуса, что некоторый перебор требует определенного уточнении, пишет уже в другом месте о чисто русском самосознании:

«Тут самое время сообщить следующую мысль. Конечно, неплохо бы усвоить некоторые уроки отношения к своей истории, природе, традициям — это вопросы общей культуры. Но принцип нашего национального существования отличен от армянского, и национальное самосознание строится по иным законам. И главная роль в этом отличии принадлежит арифметике. Все упирается в число. Нас много. Нам некому и незачем доказывать, что мы есть. Все, кроме нас, это знают. Что тут делать?.. То, что прекрасно в маленькой стране, благородно и вызывает восхищение, не может быть в равной степени и в той же логике отнесено к стране большой».

То есть, совсем по-простому, если страна большая и особенно, если в большой стране какая-либо национальность составляет подавляющее большинство, то там национализм имеет при определенных условиях приобрести некий не совсем и не во всех случаях приятный оттенок. Но если страна маленькая, народ немногочисленный и, дополнительно, ужасно гонимый на больших исторических отрезках, то…

А ещё я вспомню уже не просто любимого, но, по моему мнению, вообще крупнейшего во второй половине прошлого века, вполне возможно и гениального русского, в данном случае подчеркиваю, что русского писателя Фазиля Искандера. С каким талантом и детализированным любованием он описывает тот самый, наикротчайший и лишенный милейшей агрессивности национализм свого родного полумифического Чегема! Там не может быть и малейшего намека хоть на какой-то шовинизм, лишь дистиллированные самые добрые и возвышенные чувства. Правда, в основном к «своим», но об этом даже не вспоминается, поскольку и «чужих»-то, по сути, нет, к кому тогда ещё, кроме «своих».

А Нодар Думбадзе? А Отар Иоселиани? А почти святой подвижник духовного поиска Чабуа Амираджиби? Да чего я всё об ихних, а наш Василий Белов? Как там всё тончайше про «своих» и ни единой даже мимолетной, случайной оговорки про «нехороших чужих». Да ни в коем случае, только не это…

А потом империя рухнула, идиллия, которой, похоже, и не было, развеялась и как-то эта маркирующая по Битову категория «большие-маленькие» несколько размылась, меняя масштабы и перемешивая полюса. Я сейчас не стану, чтобы не «разжигать», приводить конкретные примеры, каждому человеку, живущему в сознательном возрасте последние четверть века на территории бывшего СССР, они прекрасно известны. Но лишь обращу внимание, что совсем нередко в самых разных географических точках и ситуациях и одинаково «малые» вдруг потеряли свой сувенирный исключительно милый культурнейший национализм, принявшись уничтожать друг друга самым зверским образом, и особенно чудовищно это выглядело, когда по сравнению с кем-то эти «малые» оказывались количественно «большими».

«Меня поражает нетерпимость даже интеллигентных людей. Я разговаривал с просвещенными грузинами - писателями, философами. Все очень трезво всё оценивают, но когда дело доходит до национального вопроса… Только что они ругали русских за то, что те их давят, и тут же, когда заходит речь об абхазах - глаза тускнеют… И тут тоже, как мы одичали». Это сказал ещё в девяностом сын грузина и армянки, русский поэт Окуджава.

Помню, как перед самой Первой чеченской на какой-то телепередаче один наш крупный военный с опытом службы на Кавказе начал восхвалять обычаи горцев, особенно чеченцев, напирая как раз на красоту их изысканного в своем благородстве национализма. Мне бы промолчать, но черт дернул за язык и я пробурчал жене что-то типа, ну вот, теперь точно резня начнется… До сих пор не могу простить себе этого черного карканья.

И напоследок я хочу рассказать ещё об одном эпизоде из собственной жизни. Какое он имеет отношение к теме данного разговора, пояснять не стану, если кто сам не поймет, делать это бесполезно.

Моя прабабка Лидия Моисеевна Лифшиц родилась в начале семидесятых годов позапрошлого века в каком-то крохотном еврейском местечке. У меня почти нет сведений о её происхождении, знаю лишь, что в тринадцать лет она с блеском закончила знаменитое тогда Харьковское училище Императорского Русского музыкального общества, будущую Консерваторию, по классу фортепиано и уехала концертировать по Европе. С гастролей вернулась только перед самой Первой мировой, сменив к тому моменту уже двух супругов, одного австрияка, одного то ли француза, то ли немецкого еврея, тут её показания путались и владея десятком языков, правда, всеми, включая и идиш с русским, одинаково плохо, что, впрочем, не мешало ей на них виртуозно материться, даже на тех, на которых мата как будто теоретически и не существует. А дальше была ещё длиннющая жизнь, которая мотала её по всему Союзу из конца в конец и из даже самых отрывочных моих сведений о которой можно было бы составить толстенный авантюрный роман, но вы не беспокойтесь, я сейчас не буду этого делать.

К чему я это, собственно, рассказываю. Не было у Лидии Моисеевны, несмотря на природную местечковость и малейшего национализма. Даже самого мягкого и «культурного». Да к тому же в собственной её семье с последующими поколениями образовался такой национальный компот с винегретом, что в нем любому национализму пристроиться было бы очень трудно.

Прабабка работала до девяноста пяти лет, часто вывозя в материальном плане на своем горбу всю многочисленную и по большей части нищую мишпуху. А когда перевалила за сто, начала потихоньку превращаться в шестилетнюю девочку. Милую такую, ясноглазую и с аккуратными розовыми бантиками на косичках, которые более всего любила себе заплетать. Однако, сильно глуховатую. Потому говорила очень громко, даже тогда, когда ей казалось, что она шепчет. Ухаживала за ней её дочка, моя бабушка.

И вот, мне было лет семнадцать, я зашел навестить старушек вместе с моей без пяти минут тогда первой женой Людой. Когда раздевались в прихожей, прабабка в комнате спросила бабку, думая что тихонько: «Любочка, кто пришел?» «Саша со своей девушкой», - ответила бабушка. «Какой Саша?» - уточнила Лида. «Твой любимый правнук», - уже несколько раздраженно пояснила тоже никогда не обладавшая кротким характером Люба. «А с какой девушкой?» - не унималась Лида. Тут бабка не выдержала: «Слушай, мамуля, отцепись, что я тебе должна рассказать, это же не моя девушка, сейчас сама увидишь!»

Далее последовала сценическая пауза, мы уже почти разделись и собирались войти в комнату, как последовала, наконец, заключительная реплика диалога: «Ну, надеюсь, она хотя бы еврейка?»

Невеста моя, Людмила, чистейших околотульских деревенских кровей, мягко улыбнулась и мы проследовали на аудиенцию, во время которой, правда, национальный вопрос более не поднимался, ввиду полной его бессмысленности из-за несомненной ясности ответа.

Мы вместе счастливо прожили лет десять и вот уже не менее счастливо больше тридцати живем порознь. Столько за эти годы было всякого… Ту прабабкину реплику Людмила Николаевна помнит до сих пор. Без, малейшей, естественно, как и тогда, обиды. Но помнит.

Извините, если кого-то чем задел этими своими заметками. Ведь я же сам-то именно вот тот, тишайший и культурнейший. Мухи настроения стараюсь не омрачить. Потому в знак подтверждения своей обостренной толерантности сделаю ещё одну попытку уточнения для всё ещё сомневающихся в отсутствии малейшего моего желания кого-то чему-то научить или к чему-то призвать.

Я по своей культуре абсолютно русский, не какой-то там российский, а именно русский человек. Но запах родных портянок, в которых я проходил достаточно большую часть жизни, отнюдь не является для меня идентификационным кодом. А для кого-то является. Я тут в родственники не навязываюсь. В системе опознавания «свой-чужой» у меня совсем иные приоритеты, и в них для меня чужими являются процентов девяносто, если не больше, моих соотечественников, не говоря уже о «братьях по крови». Если даже кто-то сумеет вычислить процентные соотношения составляющих моей условной «крови».

Совсем другое дело - духовные, нравственные, эстетические, что для меня особенно важно, и прочие принципиально коммуникативные составляющие. Да, понятно, что опять же крайне условно «европейская» доминанта тут для меня определяюще важна. Но опять-таки на личностном, а не видовом уровне. Как примат именно индивидуального над общественным. Тут я готов драться. Но не за некие общие ценности, а исключительно за себя, принявшего сие не по рождению или каким иным предначертанным причинам, а осознанно и добровольно.

Если совсем просто, то предпочитаю Французский легион мобилизационному призыву по признаку, изначально определенному не мной лично.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments