Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Category:

Прощание с Ходорковским – 17. МОЙ ХОДОРКОВСКИЙ

(Продолжение. Смотри начало)

ХОДОРКОВСКИЙ И ЛЕБЕДЕВ

Это, знаете ли, как «мой Пушкин» или «мой Бах». Ведь у каждого и Пушкин и Бах свой, и очень часто они имеют мало общего и с реальными людьми, носящими эти имена, и даже с их конкретным творчеством. Так и с Ходорковским. Конечно, в данном случае далеко не у каждого, но имеется «свой Ходорковский». Хотя, думаю, у большинства, в том числе и у меня, это, скорее, «свой ходорковский». Но из уважения к живому человеку я условно продолжу всё же так – «мой Ходорковский».

Меня в принципе никогда не интересовали люди в зависимости от величины их богатства. Называли их презрительно-уважительно олигархами, подразумевая некое политическое влияние, ворами, имея в виду, что в любом случае они преступники, или как-то наоборот (вот таких слов быстро не вспомню, но наверняка они были), совсем по-доброму, надеясь тоже стать такими. Зла у меня на них не было никакого совершенно, вне зависимости от происхождения их богатства, потому как я никогда не чувствовал себя «в доле» по поводу «общенародной собственности», а от государства и от общего, что прошлого, что настоящего, что будущего мечтал получить единственное – чтобы на меня как можно меньше обращали внимания. Но и доброго интереса к подобным личностям я не имел, поскольку внутри такой доброты всегда хоть крохотная, но надежда, что и тебе обломится толика их, если не богатства, то хоть чего полезного, с ним связанного. Мне же и тут ничего не требовалось, своего вполне хватало.

Но более всего из богатых людей, как и из людей любого уровня достатка, меня не интересовали коммунистические партийные функционеры и тогда когда они были действующими, и когда стали прошлыми. Ну, просто вовсе не существовали, как существа из совершенно иного, параллельного мира. Я умудрялся не замечать их даже при советской власти, чего уж говорить о более поздних временах. Людям моего поколения объяснять не надо, а молодежи слишком долго, потому ей придется поверить на слово – освобожденный секретарь комитета комсомола института, особенно такого уровня и масштаба как «Мендилавочка», это именно партийный функционер и номенклатура довольно высокого уровня.

Вот по всем вышеназванным причинам до определенного момента Михаил Борисович Ходорковский не интересовал меня абсолютно. И я даже помню ситуацию, в которой это изменилось. Ситуацию, но, к сожалению, не дату, последнюю только приблизительно. Летом 2003 года я проснулся у себя в деревне в чудесном настроении и, как обычно поступаю в таких случаях, решил ещё немного поваляться, потягиваясь и пытаясь наиболее безболезненным способом влиться в окружающую действительность. Для чего у меня имеется, возможно, кому-то кажущийся парадоксальным, способ. Я щелкаю кнопками пульта телевизора в поисках каких-нибудь новостей. И вот тогда я нарвался на утреннюю передачу Владимира Соловьева «Апельсиновый сок». Она была не новостная, а трепологическая, потому уже хотел переключиться, но тут ведущий задал своему собеседнику вопрос, который заставил меня слегка задержаться на этом сюжете.

К сожалению, при всём старании, мне не удалось впоследствии найти запись той передачи. (Кстати, если кто-нибудь из читателей мне в этом поможет, как нередко случается, буду очень признателен). Так что дальнейшее цитирую не дословно, но за то, что смысл передан предельно точно, отвечаю, он произвел на меня слишком большое впечатление и потому запомнился прекрасно.

Владимир Соловьев спросил гостя программы, которым и оказался именно Ходорковский: «Как Вы относитесь к произошедшему с Гусинским и Березовским (для тех, кто подзабыл, я не стану подробно повторять, что с ними произошло к этому моменту, желающие могут освежить память самостоятельно всего несколькими кликами «мышки»), и не боитесь ли повторить их судьбу?»

И Михаил Борисович ответил довольно подробно и пространно, но очень четко: «С Гусинским и Березовским поступили совершенно справедливо и правильно. Они хотели влиять на власть, лезли во власть и, по сути, стремились сами стать властью. Я же, как убежденный государственник, считаю, что ответственные бизнесмены должны поддерживать власть, быть её опорой и всячески способствовать укреплению государственной власти. А, поскольку, именно этим я и занимаюсь, то, естественно, повторить судьбу названных господ не боюсь»,

Вот тут у меня впервые не проходящее с момента избрания подполковника КГБ президентом новой свободной России неприятное ощущение под ложечкой стало явно переходить в серьезную и очень болезненную изжогу. И появились сильные опасения за будущее говорившего. Ну, нельзя в России произносить подобные слова. Никогда и ни в каком случае. И дело даже не в моральной или нравственной оценке сказанного, хотя слово «подловатость» и пришло на ум первым. Суть вообще в другом. Просто нельзя и чужую беду приветствовать, как бы ты ни относился к поверженным, и самому зарекаться. Нельзя, и всё. Это однозначно зафиксировано устным творчеством нашего великого народа.

А вскоре, в середине осени, Ходорковского взяли. И я понял, что новая эпоха окончательно оформилась. Параметры определены, задачи поставлены вместе с целями, а методология отработана и утверждена. Эпоха, которую можно было бы, и даже, наверное, логичнее, назвать именем Путина, но из чисто субъективных соображений, дабы лишний раз, хотя бы и в уме, не употреблять слово, вызывающее у меня неприятные физиологические ощущения, я условно определил её для себя как «эпоха Ходорковского». Эпоха, суть которой в уже многократно мною повторенной формулировке: «Путин пожизненно у власти, и ровно столько же Ходорковский в заключении».

Подчеркиваю, это я понял сразу, всем своим нутром и звериным чутьем, но, сильно подозреваю, что не особо понял в тот момент сам Ходорковский. Впрочем, в чужую душу не влезешь и, естественно, я представления не имею, точно ли это так, а если да, то на что он надеялся. Хотя и есть какие-то предположения, но сейчас даже не буду утомлять ими читателя за бездоказательностью и нынче уже совсем малой значимостью.

Но, в любом случае, несомненным фактом является то, Михаил Борисович принялся сидеть, а я, раз уж назвал его именем целую эпоху, начал изучать сначала его дело, а потом и многие смежные, вплоть до пичугинского. И посвятил этому не один год. И чем дольше я этим занимался, тем больше утверждался в своих изначальных умозаключениях, а о сопутствующих выводах время от времени сообщал благосклонным читателям.

А с момента начала второго дела в 2006-м, думаю, начало доходить и до самого Ходорковского. В любом случае, к концу 2010-го дошло наверняка и полностью.

И вдруг через несколько лет Ходорковский улетел из лагеря в Берлин, после чего стал добросовестно без малейшего выпендрежа давать подробнейшие интервью.
Мой скромный литературоведческий опыт говорит о том, что в истории человечества было до того всего два примера столь тщательного и скрупулезного, буквально побуквенного изучения текстов. Каббалисты таким образом изучали Пятикнижие, я «Преступление и наказание», и вот теперь Илларионов совершил третью героическую попытку в отношении различных интервью Ходорковского.

Но, надо признать, что и множество остальных исследователей не сильно отстали от Андрея Николаевича, мало произведений мировой культуры так хорошо изучены, растиражированы и растащены на цитаты, как монологи и диалоги Михаила Борисовича первых нескольких недель после выхода на свободу. Но спешу успокоить читателей, не рискну присоединиться к ряду столь скрупулезных толкователей и ограничусь по возможности скромными замечаниями.

Почему в «Предисловии» я начал говорить о Ходорковском, будто он с первого публичного слова сразу же начал врать? Да просто сделал это Михаил Борисович столь нагло и демонстративно, что было просто невежливо этого не заметить. А, стараясь остаться людьми вежливыми и заметив, давайте всё же именно с вранья Ходорковского и попробуем начать, наконец, отвечать на поставленные в том же «Предисловии» вопросы. Итак, добровольно ли Путин принял решение освободить Ходорковского?

Конечно, никогда нельзя категорически отказываться от предположения, что в любой личности в любой момент совершенно неожиданно для окружающих и внешне абсолютно не оправдано и не прогнозируемо могут произойти любые изменения, вплоть до самых кардинальных. Более того, определенные изменения такого рода, на мой взгляд, несомненно, за прошедшие почти полтора десятилетия в некоторой степени произошли и конкретно с личностью Путина. Но, опять же у меня, нет никаких оснований полагать, будто это те изменения, что могли бы привести к спонтанному решению освободить Ходорковского. Наоборот, все объективные наблюдения и факты говорят, что направления этих изменений были как раз полностью противоположные.

Тогда поинтересуемся, а что же на эту тему сказал и хотел сказать сам Ходорковский. Если отбросить излишние варианты, интерпретации и подробности, он постоянно в той или иной форме повторял то, что сразу же изложил Евгении Альбац в ответ на однозначно и четко поставленный вопрос: «Что это: изгнание в обмен на каторгу?»

- Я не могу исключить тот факт, что мне в связи с известными вам обстоятельствами все равно нужно было в какой-то момент выехать за границу в Берлин. И это серьезно повлияло на принятие (Путиным. —The New Times) решения. Если бы у мамы была перспектива находиться в Москве, думаю, — это мое предположение, — что решение Владимир Владимирович принимал бы с большим трудом. А тот факт, что мне нужно было улететь в Берлин, а я отдавал себе отчет в том, что улететь-то я могу в Берлин один раз, как сейчас, а если вернусь (в Россию), второй раз меня из страны уже могут не выпустить, поскольку формальных причин, за которые можно зацепиться, хватает,— короче, это, я думаю, облегчило Владимиру Владимировичу принять решение о моем помиловании.

Я сейчас, повторю, не собираюсь заниматься текстологией и в стилистике глубоко уважаемого мною (без малейшего оттенка иронии) Андрея Илларионова копаться в мелочах, типа, сколько и когда человек было в какой машине. Даже наоборот, прошу слегка абстрагироваться от плетения словес Михаила Борисовича и, перечитав пару раз сказанное Ходоровским, отвести глаза от экрана и попытаться пересказать смысл своими словами.

Думаю, даже не у всех это получится с первого раза, но в итоге (я проделывал такой эксперимент с привлечением знакомых, не репрезентативно, конечно, но для меня достаточно убедительно) скорее всего, получится типа такого: «Если бы мама была в Москве (уже оставим и забудем, что мама и была в Москве, иначе тут сам черт запутается и ногу сломит), вернее, если бы маме всё равно не надо было бы лететь в Германию, то я тогда остался бы в России. А, зная, что я могу остаться в России, Путину было бы морально сложнее подписать помилование. А когда маме пришлось бы всё равно туда ехать, то Путин бы мог меня не выпустить. И вернуться я не могу, потому что второй раз он меня совсем вряд ли выпустит за границу».

Вот я уже даже не только произнеся, но и написав, попытался придать тексту хоть какое-то подобие пусть и чисто формальной логики, но ведь сами видите, ничего не получается даже в самом упрощенном варианте.

Предположим, что в самом помутненном состоянии рассудка Путин убедил себя, будто Ходорковский для него безопаснее не в России, где он находится под полным контролем и его можно в любой момент посадить за что угодно, хоть за разный цвет носков (привет Ю.Л.), а в Германии, где до него в данной ситуации добраться много сложнее, чем даже в свое время до Березовского в Лондоне. Причем убедил столь глубоко, что именно возможность отправить Ходорковского в Берлин явилась чуть ни основной для помилования. То с какого переляку можно считать, что, заполучив Ходорковского обратно, Путин его уже обратно не выпустит?

А если наоборот, Путин может воспользоваться возвращением Ходорковского, чтобы больше его не выпустить, то зачем выпустил за границу изначально? Сами видите, никак ничего не складывается и выходит исключительно бред свинячий.

Усугубляется он, этот бред, ещё и вовсе издевательским объяснением истинной причины самого помилования из уст Ходорковского. Причем на самом деле однозначным и безвариантным объяснением, несмотря на формальные оговорки типа «вероятно», «я думаю» и «для меня самого тут много загадок»: «было желание показать силовикам, что они тут пока еще не все решают... Вероятно, тут было два варианта: посадить Сердюкова или освободить меня. Наверное, освободить меня было в самом деле проще, а может, выигрышнее в международном отношении, чем посадить Сердюкова».

То есть, попробуйте и тут своими словами. Получается, что Михаил Борисович искренне уверен - у Путина нынче не осталось иного способа поставить на место тех силовиков, которые его не устраивают, как только освободить Ходорковского? Цирк какой-то, вернее, сатирический эстрадный номер круче Жванецкого. Но какая может быть цель публично выступать с подобным номером у человека, только что отсидевшего больше червонца и с определенными чувствами разглядывающего площадь Бранденбургских ворот вместо ставшей привычной лагерной площадки для перекличек?

Полагаю, что цель единственная. Наглядно объяснить и продемонстрировать, насколько Путин просто даже теоретически не мог добровольно принять подобных решений. Ни помиловать Ходорковского, ни выпустить его сразу из лагеря в Берлин.

А если не мог, то почему принял и кем поставленные условия выполнял? И на этот вопрос Ходорковский ответил в той же издевательской манере, но не менее четко: «мы с Владимиром Владимировичем слишком давно друг друга знаем. И нам не нужно произносить лишних слов для того, чтобы получить заранее читаемый и понимаемый ответ».

То есть, ещё раз, по уже опробованному методу: «не приезжали какие-то представители спецслужб в лагерь, и Ходорковский не задавал им какие-то дурацкие вопросы (в чем я, кстати, почти и не сомневаюсь)». Но хоть вопросов и не было, как не было и вовсе лишних слов (заметьте, сколь лукаво вставлено слово «лишних»), однако понимаемый ответ оказался получен. Короче, выходит, пообщались на телепатическом уровне, с легкостью, потому что «слишком давно знают друг друга», и Владимир Владимирович аккуратно, вплоть до технических моментов авиаперелета, выполнил установку, мысленно данную ему Михаилом Борисовичем.

Итак, относительно добровольности, мне кажется, мы установили. В смысле, естественно, никто ничего не установил, это просто я в такой форме излагаю собственные умозаключения. А на любые возражения, которых здесь, как всегда и во всех подобных ситуациях возможно бесчисленное количество, могу добавить лишь немногое, чувствуя, насколько уже утомил читателей и превысил пределы их благосклонного терпения.

Как тогда, по поводу причин посадки, высказывалось множество самых экзотических соображений, так и сейчас, после освобождения, их появилось не менее. Та же Юлия Леонидовна, например, стала говорить о какой-то «красной черте», которую Путин не захотел или побоялся переходить. То есть, шлепнуть пару ребят в том же Лондоне не побоялся. Да что там какие-то ребята, послать весь мир и в первую очередь США по поводу Сирии или Ирана не побоялся, Сноудена внаглую прикарманить не побоялся, публично покупать Украину, а потом устраивать мерзейшую истерику в поддержку Януковича не побоялся, спустить со всех государственных каналов своих цепных псов с «Биохимией предательства» не побоялся, начать откровенную военную авантюру в Крыму не побоялся…

И вообще, надо признать, после своего третьего-четвертого пришествия вовсе ничего ни разу не побоялся и даже намека на страх не изобразил. А тут какой-то мифической, непонятно откуда внезапно взявшейся «красной черты» испугался. И с такого страшного перепугу убийцу с «руками по локоть в крови», с пожизненным сроком которого и свой народ, и всё прогрессивное человечество давно смирились и что-то такое вякали исключительно по привычке и из ложно понимаемых правил приличия, переселил из каторжного барака прямо в «Адлон». Хорошая версия. Но спорить с ней сил и времени у меня уже нет.

Или ещё лучше – про связь всего произошедшего с Олимпиадой. Но, надо признать, сторонники этой версии, которых было особенно много, уже и к началу великого спортивного праздника смущенно приутихли. Уж слишком явно и наглядно стало, что освобождение Ходорковского абсолютно в этой ситуации никакой роли не сыграло, кто не хотел приезжать, тот и не приехал. А кто явился, так тем вовсе на всё наплевать с высоты самого большого лыжного трамплина, для них что Ходорковский, что китайский марсоход, это же истинные рыцари «спорта вне политики».

Но чтобы ещё убедительнее и нагляднее объяснить своё к ним отношение, не говоря уже о зависимости, Путин, дабы совсем уж никаких сомнений не оставалось, в тот же самый день, когда выпускает Ходорковского, реально отправляет в колонию Евгения Витишко, до того осужденного на три года условно за один из самых распространенных видов русского народного художественного творчества – трехбуквенную надпись на заборе. И никакие международные правозащитные и олимпийские массы даже не рюхнулись. Вернее, рюхнулись, но так, что тут же публично обкакались, одновременно с видимым наслаждением утеревшись от путинского плевка в физиономию.

Ну, а уже под конец самой Олимпиады Владимир Владимирович устроил и вовсе демонстративный иезуитский спектакль, приговорив «болотников», но объявление сроков оставив себе же на закуску, чтобы насладиться всласть, не отвлекаясь церемонией закрытия Игр.

Всё, извините, даже рассуждать на тему всех подобных фантазий и мне стало смертельно скучно, представляю, что творится с теми героями, что умудрились дочитать до этого места. Потому, из величайшего к ним уважения, постараюсь закончить предельно кратко. Какой у нас там был самый последний вопрос? Что же такое может существовать в принципе и в природе, способное вынудить Путина совершить нечто не добровольное и одновременно применимое к ситуации с Ходорковским?

Думаю, его можно ещё более расширить, для чистоты эксперимента вовсе убрав фамилию Ходорковского, чтобы и вовсе избавиться от малейших искажений результатов и подозрений в ангажированности. А что вообще чисто теоретически может иметься в природе, от чего при известной доле бесстыдства и чувствуя за спиной поддержку немереных сил дворовой кодлы, нельзя откреститься без малейшего ущерба?

Даже вот застукали тебя с окровавленным ножом над трупом, и что? Да я его туда не втыкал, а совсем наоборот вынул только что из самых лучших побуждений. Изнасилованная сама в койку затащила, а потом стала шантажировать. Кошелек в карман подбросили. Даже выводы генетической экспертизы при названных условиях оспариваются с легкостью, тысячи причин существуют придраться к результатам анализа, даже не буду утомлять перечислением.

Так что же остается? Ну, подумали? Правильно, только та самая, уже на зубах навязшая собственность. Чьи это серебряные ложки? Не твои? Ну, тогда мы их забираем. Ах, твои? Тогда давай разбираться, где взял и по какому праву. В любом варианте нет шансов отмазаться безболезненно.

…Когда в августе 2005-го впервые прочел знаменитую статью Ходорковского «Левый поворот» (насколько это в принципе его статья – отдельный разговор), с которой, по сути, началась его публицистическая деятельность последнего периода, да и в принципе, поскольку ранее он подобным всерьез заниматься и не пытался, то я испытал довольно богатую гамму нехороших чувств. Из которых злость и недоумение были отнюдь не самыми худшими. Но, будучи воспитан в традициях, согласно которым с человеком, несправедливо сидящим в тюрьме, теоретических дискуссий не ведут, я промолчал даже на собственной кухне и только сделал пометку на будущее, типа, даст Бог, появится возможность и Ходорковский окажется на свободе, тогда и выскажусь. И подобное повторялось ни раз, да что там, постоянно, как только предавались публичной огласке очередные произведения Михаила Борисовича. Но когда он освободился и, казалось, настала, наконец, пора ответить на все глупости, накопившиеся за лагерные годы, я вдруг обнаружил, что не вижу ни малейшего смысла это делать.

Почему, собственно, меня вообще должны волновать или хотя бы интересовать философские, социокультурные, религиозные, геополитические или даже просто политические, а так же прочие подобные взгляды этого великого мыслителя современности? Разве что некоторое воззрения в области экономики или технологии нефтедобычи, переработки и транспортировки, и то, в очень ограниченных масштабах и достаточно специфических аспектах. В остальном же – извините. Я всё-таки воспитан на Розанове с Флоренским, Лосеве с Лотманом, Аверинцеве с Лосским, мне есть что почитать, кроме фундаментальных произведений Ходорковского, в крайнем случае, возьму для развлечения с рюмкой коньяка на диване томик лорда Бертрана Рассела, всё любопытнее, чем, при всём уважении, мнения Михаила Борисовича поводу православия, самодержавия и народности.

Ну, повторю, Ходорковский не совершил ничего, не сказал, даже не намекнул отдаленно, не сделал в перечисленных областях ничего такого, что заставило бы хоть немного прислушиваться к его мнению, да и вообще обращать на это мнение внимание.

А что же тогда он сделал? Создал команду. Не самую нравственную, не особо гуманистическую, не с исключительно безупречными моральными принципами, короче, отнюдь не являющуюся образцом каких-то высоких общечеловеческих ценностей. Но одновременно и эффективную, как это ни странно прозвучит, если иметь в виду чисто финансовый результат на российской территории, и абсолютно уникальную в одном единственном отношении – там никто никого не сдал. Даже под угрозой для жизни в самом прямом смысле этих слов.

И при этом они все вместе доказали, что верность и порядочность, во-первых, благоприобретаемы, а, во-вторых, являются самыми, что ни на есть, реальными материальными активами.

И ещё, что лично для меня самое главное, предельно чуждый и очень во многом крайне неприятный мне человек показал отличный и наглядный пример того, как в любых обстоятельствах можно сохранить выдержку, спокойствие и чувство собственного достоинства. Это и был «мой Ходорковский».

В БЕРЛИНЕ

(Окончание следует)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments