Васильев Александр Юрьевич (auvasilev) wrote,
Васильев Александр Юрьевич
auvasilev

Categories:

Драма и аптека

Герцен



Впервые я прочел «Былое и думы» классе, вероятнее всего, в девятом, то есть, лет в пятнадцать. Возможно, несколько и раньше, но не в этом суть.

Тут следует иметь в виду один несколько парадоксальный нюанс.

С одной стороны, среди некого наивнейше либерального юношества, к которому, с огромным количеством оговорок, но и с не меньшей степенью бесспорности можно было отнести и меня тогдашнего, казалось бы, фигуры уровня и типа Герцена, Огарева и им подобных, должны были бы быть духовно близки всеми своими составляющими, от протестности до западничества.

Но с другой – они были настолько канонизированы официальной идеологией, что не могли не встречать глубочайшего внутреннего отторжения. И эта «другая» абсолютно превалировала до такой степени, что хорошо относиться, не говорю уже «любить», кого-то из пантеона, причисляемого школьными учебниками к «революционерам и их предшественникам», считалось чуть ни дурным тоном. А тут ещё и ленинское «декабристы разбудили Герцена…» И если самим декабристам за родовитость и красоту мундиров что-то и прощалось, то уж Александру Ивановичу…

Короче, мало у него было шансов прийтись своим фундаментальным и хрестоматийным трудом по душе такому существу, как подросток Саша Васильев.

Но это всё оказалось чепухой. По счастью для меня с самой первой самостоятельно прочитанной довольно поздно, только летом после первого класса книги, главным всегда был сам текст, а остальное даже не вторично. И когда я прочел «Былое…», произведение сие сразу и навсегда стало одним из самых близких и любимых. Хотя целиком и полностью я перечитал его в дальнейшем только однажды, курсе на третьем, но по жизни столь часто обращался, просто открывая на первой попавшейся странице, что с полным основанием могу считать эту книгу практически своей настольной.

Прошу прощение за возможно излишне длинное предисловие, но оно всего лишь к вот к какой довольно примитивной мысли, пришедшей мне сейчас в голову при перечитывании нескольких герценовских глав. Попался на глаза когда-то особенно запомнившийся абзац:

«...Вспоминая времена нашей юности, всего, нашего круга, я не помню ни одной истории, которая осталась бы на совести, которую было бы стыдно вспомнить. И это относится без исключения ко всем нашим друзьям. Были у нас платонические мечтатели и разочарованные юноши в семнадцать лет… Были и вовсе не платонические шалости, - даже такие, которые оканчивались не драмой, а аптекой. Но не было пошлых интриг, губящих женщину и унижающих мужчину, не было содержанок (даже не было и этого подлого слова). Покойный, безопасный, прозаический, мещанский разврат, разврат по контракту, миновал наш круг.
- Стало быть, вы допускаете худший, продажный разврат?
- Не я, а вы! То есть, не вы вы, а вы все. Он так прочно покоится на общественном устройстве, что ему не нужно моей инвеституры».


А запомнились эти строки мне потому, что в пятнадцать я обратил на них внимание как на некую заповедь-целеуказание, причем абсолютно органичную и естественную. Ну, типа, мытья рук перед едой – все правильно и хорошо, однако я и так всегда мыл руки при любой малейшей возможности даже и вне зависимости от предстоящей еды.

Но, перечитывая в двадцать, уже понял, что, к сожалению, не могу со столь полной уверенностью и категоричностью повторить и про себя «не помню ни одной истории, которая осталась бы на совести, которую было бы стыдно вспомнить». И со смущением, правда, не стану преувеличивать, довольно легким, но всё-таки несколько позавидовал Герцену.

А вот сейчас, вновь пробегая глазами эти строки, как в пятнадцать, только уже глядя не вперед, а назад, столь же определенно и уверенно могу сказать: «Да, вспоминать не стыдно». Любопытные метаморфозы.

И вот ещё о чем почему-то подумалось. Я всегда автоматически и более подсознательно, чем рационально, воспринимал «Былое…» как опубликованный всего за пару лет до смерти итоговый труд мудрого старца, эдакого маститого бородача с классического портрета Николая Ге, чуть ни Мафусаила…

Между тем, портрет был написан, когда Герцену было всего пятьдесят пять, книга появилась на публике уже через год, а умер Александр Иванович всего пятидесяти семи от роду. И мне нынче больше чем на три с лишним, и сколько ещё протяну, буду всё старше и старше и былого, и дум…
Tags: Былое
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments