вторая

Кавалергарда век недолог

Отличница и оптимистичная щебетунья Екатерина Шульман, к которой я по-человечески отношусь очень тепло, но с мыслями идеями которой в большинстве случаев даже не то, что не согласен, а просто они мне весьма чужды и не слишком интересны, тут недавно затронула одну тему и, как мне кажется, в очень верном тоне.

Я, кстати, тоже об этом как-то упоминал, но уже давно не получается совсем не повторяться, потому простите. Вот что имею в виду. Почти во все времена, во всяком случае достаточно цивилизованные, в определенных кругах существовало мнение, что воины, особенно, конечно, офицеры, являются своего рода паразитами и захребетниками общества. В то время, как другие создают материальные и духовные ценности, строят дома, выращивают пищу, пишут книги и музыку, учат и лечат людей, эти только жрут, пьянствуют и развратничают, иногда только для виду маршируя и размахивая оружием без пользы и толку.

И у таких настроений, несомненно, имелись определенные основания. Какой-нибудь хлебопашец, мореплаватель или инженер, например, начала девятнадцатого века вряд ли без некоторого раздражения мог смотре или хотя бы слышать, как вечно подвыпившие гусары ухлестывают на балах за роскошными дамами и проигрывают в карты целые состояния, в то время как трудяги, даже не из самых нуждающихся, жили много скромнее и скучнее. Но всё-таки общество всегда это не просто терпело и смирялось, но и по большому счету в конце концов оправдывало.

Потому, что, да, человек мог годами и даже десятилетиями действительно существовать и даже очень неплохо за счет остальных, и повесничать, и развратничать и в те самые карты играть не очень честно. Но если наступал момент голоса труб, во всех остальных вопросах далеко не безупречный гусар прыгал в седло и шел в атаку. У него не возникало никаких особых моральных, нравственных и иных сложных мировоззренческих проблем. Он точно знал, что именно для этого ему разрешалось всё предыдущее, для этого был создан, воспитан, выкормлен, вооружен и обучен. Чтобы, когда потребуется выполнить свое предназначение, победить или умереть без страха и упрека. Так оплачивались все долги и оправдывалась судьба.

Но кроме военных, есть еще одна прослойка, паразитизм и захребетничество которой в обычное время, возможно, не столь наглядны, абсолютны и бесспорны, однако в определенной степени обществом тоже подспудно чувствуются. Их Шульман мягко определяет, как «людей интеллектуального труда», некоторые более возвышенно называют «интеллектуальной элитой», что, конечно же, предельно условно и неточно, поскольку чаще всего там нет ни интеллекта, ни элиты. Но каждый понимает, о ком идет речь. Екатерина Михайловна честно признается: «Мы, люди интеллектуального труда — преподаватели, юристы, ученые, исследователи, — мы, в общем, живем довольно привилегированной жизнью. Мы пользуемся общественным уважением, у нас достаточно безопасная работа, мы в основном ее проводим в теплых закрытых помещениях… Не шахтах, не в окопах. Студенты редко кидаются на преподавателей. Опять же само это общественное уважение служит нам некоторой защитой. Но за это мы имеем перед обществом некоторые обязательства. Это обязательства интеллектуальной честности, потому что именно за это оно нас кормит, уважает, платит нам деньги и пускает нас в отапливаемые помещения. Обычно мы не подвергаемся никакой опасности. Наши риски низки по сравнению не только с полицейским и солдатом, но даже по сравнению с биржевым игроком каким-нибудь. Мы мало чем рискуем. Наша жизнь достаточно стабильна. Преподаешь себе или там анализируешь Конституцию, а потом на пенсию уходишь. Ничего особенно с тобой не происходит».

По большому счету я согласен. Хотя, понятно, тут есть определенная натяжка и утрирование, а также можно приводить бесчисленные примеры того, как один человек, сидящий с карандашом или даже без него в тёплом и светлом помещении и в чисто практическом, материальном плане приносит больше пользы, чем тысячи шахтеров в забое. Но не будем сейчас засорять основную мысль пусть и очень верными, однако в данном случае излишними уточнениями. Суть, думаю, ясна.

Когда Наполеон перед битвой у пирамид скомандовал: «Армию – в каре, ученых и ослов – в середину», он совершенно не хотел сострить, хотя и получилось действительно весело, ещё и потому запомнилось. Однако сам Бонапарт совсем не преклонялся перед интеллектуалами, как, собственно, и перед ослами. Просто прекрасно понимал, что в определенных обстоятельствах они бесполезны, но при этом сами по себе имеют большую ценность, потому надо защитить и сохранить. Элементарная рациональность рачительного хозяина.

Так что, конечно, преимущества «быть во время битвы в середине» имеются. Но, как и у солдата, у «человека интеллектуального труда» наступает момент, когда «труба трубит, откинут полог». И надо расплачиваться за все удобства и привилегии.

Нет, это отнюдь и далеко не всегда подвиг. Мера той самой расплаты может быть самой разной. От пули в лоб или лагерной пыли, до увольнения с должности на вполне комфортных условиях или даже всего лишь какие-то мелкие, а иногда и только психологические неудобства.

В Совете Федерации голосовали за так называемые «поправки в конституцию», а на самом деле всем уже было предельно ясно, что за воцарение Владимира Великого. И почти единогласно были «за».

Сенатор Владимир Петрович Лукин, умница, интеллектуал, историк, публицист, блестящий дипломат самого высокого уровня, светоч либерализма, один из соснователей «Яблока» и прочая, и прочая подобное, хоть и счел нужным слегка оговориться и оправдаться, но тоже проголосовал «за».

А вот сенатора Вячеслава Михайловича Мархаева я совершенно не собираюсь героизировать. Поверьте, вряд ли может существовать более чуждый мне человек. Бывший мент, командир бурятского ОМОНа, полковник в отставке и первый секретарь республиканского отделения компартии. От одного этого перечисления у меня остатки волос дыбом встают. Но он единственный проголосовал «против».

И в данном случае не имеют принципиального значения аргументы и основания. Просто один расплатился, а другой нет. Остался должен. Уже навсегда.

Да, и я, конечно, очень прошу понять, что всё, сказанное мною выше, является чисто теоретическими и умозрительными рассуждениями, не имеющими никакого практического значения в применении к нынешней ситуации и состоянию современного населения России.
вторая

Память

Это никакая не тайна и даже не секрет, а общеизвестный факт, просто по ряду субъективных причин не слишком укоренившийся в массах. Если вы на улице спросите случайных прохожих, кто создал первый автомобиль хоть в относительно современном виде, то подавляющее большинство, и среди людей, имеющих некоторое общее представление об истории в принципе, и об истории автомобилей в частности, назовет, скорее всего, фамилии Бенца, Даймлера, Майбаха, кого угодно, вплоть до Форда, но, уверен, очень вряд ли всплывет имя истинного создателя.

А между тем, если не особо фантазировать и вспоминать всяческую экзотику, вроде игрушек китайских императоров или самоделок нашего действительно гениального Кулибина, то первым человеком, который не только теоретически изобрел, но и реально создал первое в мире транспортное средство с бензиновым двигателем внутреннего сгорания, был Зигфрид Маркус.

Я не стану подробно останавливаться на его биографии, каждый желающий легко может посмотреть сам, упомяну лишь, что родился он на самом деле в тридцать первом девятнадцатого века в небольшом немецком городке, потом жил и учился в Берлине и Гамбурге, успел даже немного поработать в будущем «Сименсе», но двадцати с небольшим лет этот хитрый еврей решил откосить от воинского призыва и перебрался в Вену, где и обосновался до конца жизни. Потому австрийцы вполне имеют основания считать его своим.

Маркус работал и на всяких государственных должностях, но кроме того в середине века открыл и собственную мастерскую, где изобретал всякие штуки, от осветительных и телеграфных приборов до промышленных и военных взрывателей. Понемногу производил и торговал. Не сильно богател, но и особо не бедствовал. Так вот именно там он году в семидесятом сделал «первую машину Маркуса». Вывел из мастерской, приподнял, крутанул колесо, от чего завелся мотор, сел и поехал со скоростью, не очень превышающей среднюю пешеходную. Однако, повторю, впервые в мире на бензиновом двигателе внутреннего сгорания. Эта машина, как я понимаю, не сохранилась, только картинки, но вторая имеется в наличие до сих пор. Правда, сделана она была уже года через три после того, как появился первый серийный автомобиль Карла Бенца, но это никак не умаляет приоритета самого Маркуса.

Впрочем, Бенц с товарищами тоже в своем полном праве. Маркус как таковой в целом автомобиль свой не патентовал, хотя вообще патентов застолбил и продал множество, под две сотни, и в принципе массовым производством не занимался и не собирался. Он, конечно, в первую очередь отнюдь не был предпринимателем, а, скорее, именно инженером и механиком и изначальных широких значениях этих понятий. Однако определенной публичной репутацией так уж обойден вовсе не был. Австрийцы им гордились, после его смерти в самом конце девятнадцатого века «второй автомобиль Маркуса» поместили в Венский технический музей и даже там неподалеку установили небольшой, но вполне уважительный бюст, типа, как у нас раньше на родине дважды Героев Советского Союза.

Но в тридцать восьмом, когда после аншлюса пришли немцы, они почему-то на Маркуса сильно вызверились. То есть, на самом деле, конечно, понятно почему. Тут была двойная причина, и ещё неизвестно какая больше. Он был одновременно и евреем, и покушался на немецкое первенство в области автомобилестроения. Потому памятник немедленно разрушили, что нашли в архивах о его работах сожгли, и направилась в музей за машиной. Но хранители всё поняли вовремя и заранее, потому подготовились. Как-то умудрились скатить автомобиль в подвал и замуровали его там в нише фальшивой кирпичной стенкой.

После Войны машину поставили на место. Очень, между прочим неплохо выглядит, я её сам там видел. Но великой всемирной славы Зигфрид, в отличие от некоторых своих коллег-современников автомобилестроителей, так и не получил. Не страшно. Свое место занимает.

вторая

А вот это уже не шутки

Пока большая часть человечества, и мы тут не исключение, носилась с этим своим коронавирусом и шарахалась от истерической паники до стёба и анекдотов, пришла реальная беда, по поводу которой и не пошутишь, и реально бороться никто не будет. Пока не станет поздно и бесполезно.

В Москве началось нашествие енотов. Вообще-то, если кто хоть немного в курсе, то енотов не только в Москве, но и вообще в России и окрестностях нет и быть не может. Это чисто американский товарищ, к нашим условиям никак не приспособленный и добровольно с хорошими намерениями здесь не поселится.

А чрезвычайно милый он только внешне. Абсолютно не поддается никаким даже самым примитивным основам дрессуры и гуляет исключительно сам по себе так, как никаким кошкам и не снилось. Правда, в некоторых вопросах и областях чрезвычайно сообразительный и деятельный. Только никто толком не знает в каких именно.

В разных районах города замечено уже несколько десятков особей. Пока никому никаких неприятностей они не доставляют. Ведут себя тихо и аккуратно. Присматриваются и принюхиваются. Совершают какие-то быстрые и явно небессмысленные движения своими лапами, изображая, будто полощут белье. Но никто этого выстиранного белья никогда не видел и даже следов его не наблюдал.

Являются хищными млекопитающими. В дикой природе живут обычно всего пару-тройку лет, но потенциал имеют гораздо более серьезный и несомненно задумываются о его использовании.
вторая

Пустое

Мы будем вечно ждать трамвая
На маслом политом прогоне,
А он несется, завывая,
В предвосхищении агоний.

Без смысла и разумной цели
Условно начато в июне,
Но никакую Мировую
Мы никогда не довоюем.

И в этом яростном сражении
Мне просто не на что надеяться,
Я только плод воображения
Давно убитого индейца.
вторая

Поколение Х

Мой сын пришел в институте к пожилому преподавателю сдавать зачет по научно-практической работе, которую делал по заказу и на материале одной коммерческой фирмы. Преподаватель сел, поправил очки, раскрыл зачетку, ну, говорит, давай работу. А сын отвечает, мол, ничего дать не могу, она у меня в голове и на фирме в компьютере. Преподаватель удивился, что значит в голове, так напиши или распечатай с того компьютера и покажи. Не могу, объясняет сынок, это коммерческая тайна, сугубо конфиденциально, я подписку давал о неразглашении.

Преподаватель позвонил своему приятелю, которого мы тоже знаем и от которого, собственно, эта информация. В полной растерянности. Не знаю, говорит, что делать, но, похоже, кому-то из нас надо к психиатру. А сын тоже не понимает, в чем суть проблемы. Работу он выполнил? Выполнил. Заказчик доволен? Доволен. Какие претензии?

А вы говорите – инопланетяне…
вторая

Смешно

Статистика Живого журнала иногда выдает любопытные вещи. Мне на электронную почту ежедневно приходит отчет о посещениях за сутки. И вот сегодня вдруг оказалось, что самым читаемым за последние двадцать четыре часа был текст, о котором я уже и забыл. Но в отчете имелась ссылка, я кликнул и обнаружилось вот это.

Сентябрь четырнадцатого. Больше пяти лет прошло. Я можно публиковать как сегодня, хоть цифры и другие. Но в свое оправдание скажу, что цифры там не у меня, а в комментариях. Мой текст в этом отношении безупречен.

Короче, немного повеселили.
вторая

Бес паники

Условная рыночная экономика, ещё более условно называемая в народе капитализмом, штука, конечно, мерзкая и неудобная. Она одновременно противоречит всем мыслимым моральным с нравственными, гуманистическим представлениям человечества в целом и базовым устремлениям к справедливости, упорядоченности и стабильности каждого человека в частности.

Но дело в том, что она работает. Вне зависимости от качественных оценок. Кому война, а кому мать родна. Тут беда лишь такая, что все так называемые экономисты, от доморощенных кухонных, не умеющих свести собственный семейный бюджет, но рассуждающих об американском внешнем долге, до самых авторитетных нобелевских лауреатов не знают, как она работает. Вернее, вру, основная беда даже не в том, что не знают, а в том, что думают, будто знают.

Великий немецкий бородатый еврей так умудрился задурить всем голову на много поколений вперед, причем одинаково, что своим догматическим последователям, что самым ярым противникам и критикам, что просто диву даешься. Примитивный марксизм, даже не как идеология, я чисто как бухгалтерская методология, в изложении для пятиклассников средней школы отравил массовое сознание. Всякие там прибавочные стоимости, производственные издержки, проценты прибыли и прочая подобная чепуха затуманили мозги и вполне вменяемых, неглупых людей, но родившихся и воспитанных в этой искаженной виртуальной реальности.

А между тем, если нечто вроде экономики при всех мыслимых оговорках и существует, то не имеет никакого отношения к этой белиберде. Экономика — это не деньги и товары, не производительные силы и производственные отношения, а надежды, стремления, амбиции, мироощущение и мировоззрение.

Цена на нефть, как и подавляющее большинство прочих важных для «мировой экономики» «цен», давным-давно никак не зависит от пресловутых спроса и предложения, а также прочих такого рода материальных глупостей. Это всего лишь один из видов термометров или стетоскопов, кому какая ассоциация ближе, показывающих множество всяческих сущностных состояний в реальном времени, в частности и например некие параметры и уровни взаимоотношений между сообществами и государствами.

И Путин, несомненно, абсолютно прав, что даже не стал пытаться договариваться с арабами по поводу каких-то чисто технических мер регулирования. Кстати, если совершенно серьезно, то Владимир Владимирович единственное, в чем хоть что-то действительно понимает, так это в углеводородах. И одна из самых роковых ошибок Ельцина, что он не сделал Путина главой «Газпрома», как тот мечтал, а почему-то придумал совсем другую «загогулину, понимаешь».

Нефть дешевеет не из-за короновируса, Идлиба, Китая, всемирного потепления или Сечина. Просто в данный момент это показатель совпавших векторов основных настроений и устремлений. Частный, далеко не самый принципиальный, но достаточно наглядный пример. Сколько истерических волн было по поводу сланцевой добычи, мол, финансово-производственный пузырь, никогда она не сравнится с классикой по себестоимости, вот-вот заглохнет, такой-то рубеж для неё непреодолим и непереносим, всё такое прочее. Но омерзительный, антигуманный и несправедливый капитализм работает. Когда нужно было, чтобы стартапы средних мобильных и креативных компаний делали свое дело, совершенствуя технологии и повышая рентабельность, американский рынок был заинтересован в их поддержке в том числе и путем удержания цен на определенном уровне.

А сейчас настал момент, когда дальше тянуть нельзя, слишком молодые и наглые могут излишне разбалансировать привычную и комфортную ситуацию. И цели стали совсем иными. Сланцевая добыча не выдержит падение барреля ниже 25 долларов и прекратится? Полная чепуха. Не выдержит не добыча, а недостаточно вставшие на ноги компании. Их скупят гиганты, которые как раз теперь заинтересованы в низких ценах на нефть и газ, как как это снижает и саму сумму скупки. И они совершенно спокойно способны достаточно долго продавать углеводороды ниже себестоимости, одновременно и работая над её снижением, и, самое главное, убирая с рынка конкуренцию со стороны всякой мелочевки.

Но и это тоже так, попутная лирика и дивертисмент для наши мелких шкурных интересов. Вопреки постоянно повторяемой всеми мантре о связи курса рубля с ценой на нефть, он, этот самый курс, так же на самом деле зависит совсем от иных причин. Я уже давно, особенно последнее десятилетие, ну, на пике, естественно, после Крыма, постоянно слышу про то, что Россию всё больше уважают в мире. Даже те, кто говорит об этом без всякого восторга, в основном всё-таки пусть и с некоторой грустью, но соглашаются. Да, против фактов не попрешь, Путин заставил уважать свою страну.

Вот именно и только эта смешная легенда и замеряется курсом рубля. Не покупательная способность, не состояние экономики, не нравственные скрепы, не конституционные реформы, никакие этого рода глупости. Исключительно уважение. Но только реальное.

Рубль не рухнет. У него даже возможны обнадеживающие конвульсии. Но в принципе будет падать.
вторая

Рупь целковый

Тут по поводу предыдущего текста один читатель задал вопрос, на который я решил ответить в Журнале чуть более развернуто, чем обычно:

«Я слегка в недоумении относительно финансовой составляющей. Комплексный обед в те времена стоил скорее всего рубль (как и везде). Понятная цифра, в месяц выходило 20 - 22 рубля по количеству рабочих дней.
А вот обед по меню, да ещё и с выпивкой выходил рубля в три как минимум. То есть 20 рублей превращалось в 60, что уже сопоставимо с зарплатой МНСа (100 - 150 грязными). Для справки: обедать в "профессорской" столовой МГУ могли себе позволить далеко не все доценты, хотя вход туда был свободный. 2 рубля вместо одного было существенным барьером.
Если нетрудно - разъясните. Финансово - бытовая составляющая тоже примета времени. И очень важная».


Очень точное и правильное замечание. Вплоть до того, что и цены читатель указал верно, что последнее время встречается всё реже. Действительно, в подавляющем большинстве среднего уровня предприятий общественного питания, включающих и «рестораны первой категории», комплексный обед стоил в районе рубля, нередко даже несколько меньше. А хоть относительно полноценный заказ «по меню», да ещё со спиртным, пусть и в достаточно скромных количествах, уже неизбежно приближался к трояку.

В принципе порядок был примерно такой. Только ещё раз обращаю внимание, что речь идет о периоде с конца шестидесятых до чуть более середины восьмидесятых, до того я был слишком мал и потому не компетентен, а позднее уже начались потихоньку разные ценовые выкрутасы. Так вот, с червонцем в кармане я вполне мог пригласить девушку на ужин в «Прагу» и этого хватало не только со спиртным, но и с вполне приличными чаевыми. На три-четыре рубля мог в одиночку относительно скромно, но достаточно достойно провести вечер в «Белграде» (обращаю внимание, что речь идет даже не о ресторанах «высшего разряда», а о вовсе «внеразрядных»). Но тут, конечно, следует уточнить и подчеркнуть, что это, не считая накладных расходов, связанных с возможностью просто попадать в подобное заведения, однако здесь совсем другая и отдельная история.

Уже в конце восьмидесятых в виде эксперимента в старом здании «Интуриста» на Горького и в «Москве» попробовали организовать «бранчи» по принципу «шведского стола». Платишь пятерку и ешь «от пуза» без лимита величины тарелки и количества подходов. Ассортимент если не самой «высокой кухни», то и далеко не жлобский. Правда, без алкоголя, его надо было оплачивать отдельно. Помню, однажды зашла компания мужиков лет сорока, как потом выяснилось (мы в какой-то момент разговорились), завсегдатаи ипподрома после бегов, и взяли в виде закуски к бутылке водки целый поднос свиных отбивных. Им никто слова не сказал, моментально заменили у стойки на новый.

Однако эксперимент не пошел. Для народа оказалось дороговато. Хотя времена уже и наступали другие, но не для достаточного количества клиентов. Тогда же у Савеловского вокзала, о чем я уже вспоминал неоднократно, столь крепко это засело в моей эмоциональной памяти, появились первые «кооперативные» шашлыки. Небольшая порция на отечественной бумажной тарелке, а то и примитивной картонке непонятного происхождения, с ложкой ткемали, двумя ломтиками черного хлеба и бутылкой пива обходилась в трояк. Безумно вкусно и, главное, с потрясающим запахом, я обычно не мог удержаться и регулярно портил себе желудок. А работал тогда там рядом в журнальном здании издательства «Правда» и сослуживцы поглядывали на меня недоуменно. Так как в местной столовой всего за рубль можно было съесть полноценный и очень приличный обед из четырех-пяти блюд. Впрочем, и эта столовая считалась отнюдь не самой лучшей в журналистских кругах. В издательстве «Московская правда», где я до того трудился в «Комсомольце», столовая была ещё вкуснее и дешевле, к тому же имелся и буфет со спиртным и дефицитными закусками, типа бутербродов с икрой, осетриной или сырокопченой колбасой.

Но это всё некие флюктуации. А рабочий люд (мы сейчас исключаем тех, кто приносил еду «из дома», таковые были, но не в большинстве), особенно на крупных предприятиях питался в основном в рабочих столовых, которые небезынтересная, но отдельная тема. Те же, кого сегодня называют «офисным планктоном» и кто составлял в крупных городах, включая, естественно, в первую очередь Москву, если не подавляющую, то весьма значительную часть трудящихся, если им не выпало счастье трудиться в организациях с собственными «закрытыми» столовыми, ели преимущественно в кафе и ресторанчиках по близости те самые комплексные обеды, которые обходились в районе рубля.

Вообще рубль очень долгое время был довольно сакральной суммой. Именно он, как базовая величина, чаще всего имелся в кармане у обычного мужика. Казалось бы, причем тут половая принадлежность? А дело в том, что традиционно хранителем и распорядителем семейного бюджета являлась жена. И к тому же в её функции стандартно входило зайти после работы в магазин за продуктами. Потому у неё в сумочке зачастую находились более крупные суммы. А утром мужу выдавался на день тот самый рубль. Если человек курил, да ещё на дорогу требовалось больше двух пятаков и не было проездного, то это оказывалось совсем уж в обрез и возникали конфликты. Нередко шла борьба за увеличение бюджета хотя бы на полтинник, но далеко не всегда она заканчивалась окончательной победой одной из сторон, чаще являлась перманентной составляющей бытия и даже некоторой интригой, придающей серой повседневности хоть какую-то пикантность.

На мою супругу многие её знакомые замужние женщины смотрели с некоторым недоумением и даже подозрением, когда выясняли, что она не только не распоряжается единолично семейными деньгами, не только не выдает мне фиксируемые и контролируемые суммы, но даже сама толком далеко не всегда знает, сколько в какой момент у нас имеется наличных, которые обычно просто лежали в коробке на кухонной полке и определялись чаще всего «на глазок» по толщине остатка.

Но возвратимся к изначально заданному вопросу читателя о реальности возможности меня и моих сослуживцев обедать в ресторане «Север» а la carte. Меня опустим, уже тогда мои финансы были, пусть и немного, но выше средних по причинам, неоднократно упоминавшимся и сейчас не важным. А вот с остальными коллегами ситуация такова. Этот самый НИИМАШ, по причинам мне неведомым, находился в несколько странноватом двойном подчинении, относясь не только к профильному, но ещё и министерству обороны. К тому же, по тем же самым причинам там платили надбавки «за секретность», «за вредность» и «за стаж». Так что даже у меня новичка на самой низшей должности выходило больше двухсот, а «ветераны» получали и под триста, начальница отдела и её зам ещё больше.

Однако и в этом случае для в основном семейных людей, среди которых были и матери-одиночки, и многодетные отцы, тратить ежедневно три рубля только на обед было не слишком комфортно. И именно потому всё же на спиртном, которое в ресторане, хоть не на столько, как сейчас, но довольно заметно стоило дороже, старались экономить, отсюда и «догонка» впоследствии через заход в магазин. И всё-таки да, ресторан пробивал определенную дыру в бюджете, она обсуждалась, но, видимо, новизна ощущений в данном случае побеждала, по крайней мере в тот период, когда я там работал.



А это один из первых «шведских столов», введённых под Олимпиаду восьмидесятого в «Интуристе». Правда не «бранч», о котором я рассказывал, его фотографию мне найти не удалось, а завтрак для постояльцев, но хоть как-то общую картину передает.
.
вторая

Меню

Я, наверняка, обо многом из этого уже неоднократно рассказывал, но всё-таки позволю себе предельно кратко напомнить предысторию для тех читателей, кто забыл или вовсе не в курсе, чтобы не давать лишних ссылок и вообще зря не напрягать.

В семьдесят шестом прошлого века я окончил институт и собирался честно отработать по распределению по меньшей мере положенные три года в школе. Меня направили в Лианозово. Это был тогда район новостройки в процессе возведения, куда потихоньку начали переселять народ из Марьиной Рощи и окрестностей, освобождая место под будущие олимпийские объекты. Метро в тех местах ещё не было, от «Рижской» ходил единственный автобус № 33, так что до работы я добирался примерно полтора час в одну сторону.

Нагрузку мне дали тридцать шесть часов, плюс классное руководство, плюс два факультатива, плюс ежедневные проверки тетрадей в трех пятых, при в среднем учеников по сорок пять-пятьдесят в классе, зачастую им приходилось сидеть по трое за двухместными партами. Я шесть дней в неделю выходил в утренней темноте из дома, в вечерней темноте возвращался и еле успевал немного поспать. В субботу на ночь выпивал бутылку коньяка, вырубался до понедельника и так без перерыва.

Через какое-то время обнаружил, что начал всё хуже учить детей. И, если относительно восьми и девятиклассников меня это не сильно трогало, им моя литература была вполне до лампочки и практически мало необходима для жизни, то многих пятиклашек требовалось ещё утвердить в умении читать и писать, а здесь мне уже халтурить совсем не хотелось. Поэтому я пришел к руководству школу и потребовал, чтобы мне, согласно закона, как молодому специалисту, ограничили нагрузку положенной одной ставкой, то есть восемнадцатью часами.

Начальство, особенно директриса, относилось ко мне очень хорошо, но по чисто техническим причинам, о которых сейчас подробнее распространяться нет охоты и не вижу особого смысла, выполнить мои требования не могло. Тогда я сказал, что ухожу с работы. Мне ответили, что не смогу, так как направлен по распределению. Я рассмеялся и после зимних каникул просто не завел будильник.

Святые советские времена. Я действительно не имел права столь нагло и хамски поступить. Но и они никак не могли меня уволить именно потому, что «по распределению» и «молодой специалист». Более того, после того, как я перестал приходить в бухгалтерию за очень приличной по тем временам зарплатой, что-то около двухсот пятидесяти, мне начали присылать деньги почтовым переводом. И директриса звонила, просила, Саша, отдай хоть часть, мне нечем платить уборщицам, которые в твое отсутствие читают ученикам на уроках сказки, чтобы те не разнесли школу. Я просил прощения, но крайне нежно объяснял, что складываю получку на подоконник и отдам всё до копейки, но только в обмен на трудовую книжку.

Так продолжалось несколько месяцев. Руководство школы ездило умолять в РОНО, дошло до Министерства просвещения и в конце концов мы обнаружили юридическую лазейку и пришли к компромиссу. Меня смогли уволить по тридцать третьей статье тогдашнего КЗоТа, пункту четыре.

Повторю, это всего лишь краткая предыстория того, как и почему в семьдесят седьмом я оказался свободным и вольным как ветер с трудовой книжкой на руках, в которой причиной увольнения с предыдущего места работы указывалось «прогул без уважительных причин (в том числе появления на работе в нетрезвом состоянии)». Это был по сути «волчий билет», не дававший особых перспектив трудоустройства. Какое-то время я подрабатывал «в черную» в хорошо мне известных с самой ранней юности местах, типа ночного мытья троллейбусов или помощником грузчика в крупном гастрономе, но продолжал искать какое-нибудь заведение, чтобы своим честным и официальным там трудом закрыть позорную статью в трудкнижке.

И примерно через полгода мне повезло. Моя мачеха Лера работала тогда на достаточно ответственной должности в очень авторитетной газете «Социалистическая индустрия» и через знакомых получила сведения, что с её рекомендацией будто меня готовы взять в некий НИИМАШ. Как выяснилось, это действительно был научно-исследовательский институт, но не машиностроения, как, вроде, следует из названия, а «информации по машиностроению». То есть, судя по всему, та ещё лавочка. Впрочем, чем она на самом деле занималась я так и не выяснил толком даже к концу своего там более чем годичного пребывания.

Впрочем, это не имело никакого значения. Пожилой начальник отдела кадров, отставной полковник из органов, посмотрел на меня тусклым взглядом и задал единственный вопрос: «Сильно пьешь?» Я честно ответил, что в меру. Начальник пробурчал уверенно, что это поправимо и велел идти работать. Так я влился в коллектив «Отдела пропаганды передового опыта» этого самого НИИМАШа.

Институт находился на одной из Парковых, то ли тринадцатой, то ли пятнадцатой, где-то в конце Первомайской. А на самой этой главной улице района располагался ресторан «Север». И в обеденный перерыв наш отдел, это человек десять, в основном женщины за сорок, но было и несколько мужиков, которые вот уж точно давно справились с ограничениями понятия «пить умеренно», ехали несколько остановок на трамвае до названного ресторана, где принимали «комплексный обед», вполне, надо признать, по тем временам приличного качества и по весьма умеренной цене.

Я несколько раз поддержал общую традицию. Потом мне это просто наскучило, и я поинтересовался у официанта, а можно ли заказать что-нибудь другое. Он ответил, что естественно, заведение кроме «комплексов» работает в обычном режиме, разве что придется подождать несколько лишних минут, и принес меню. И я заказал что-то из стандартного ресторанного набора той поры, типа салата «Столичный», селедки с картошкой, харчо (тогда его делали из баранины), антрекот, бутылку пива, графинчик водки, граммов двести. То есть, тоже не Бог весть что, но всё-таки явно не «комплексный», хоть немного повеселее.

Как сейчас помню всеобщее молчаливое изумление всех присутствовавших новых сослуживцев, когда мне это первый раз принесли. Они сначала какое-то время в полной тишине наблюдали мою трапезу, а потом по очереди начали робко спрашивать, каким таким особым образом мне удался подобный фокус. И когда выяснилось, что ничего магического тут нет, а просто им никогда до этого не приходило в голову поинтересоваться имеющимися возможностями данного ресторана, они буквально слетели с катушек.

Уже на следующий день никто и не помышлял о комплексе. Каждый развлекался как мог. Естественно, в меру ассортимента, но этого для них оказалось более, чем достаточно. Понятно, что основную революцию произвело открытие, что можно заказывать спиртное и без малейшего ограничения.

Довольно скоро отдел перестал работать вообще. То есть, я уже упоминал, что, чем он занимался и до этого, мне так до конца и не удалось выяснить, но тут люди перестали даже хоть как-то имитировать любую полезную деятельность. С утра садились пить чай и строили планы, кто что сегодня себе закажет в «Севере», потом обедали, а после этого, заскочив по дороге в магазин или затарившись ещё заранее, «догоняли» уже до самого вечера.

Через некоторое время меня вызвали к руководству и сказали, что мне грозит повторная «тридцать третья» за «моральное разложение коллектива». Но тут этот самый коллектив, ранее не замеченный ни в каких протестных настроениях и предельно лояльный любым властям, удивительно дружно и единодушно встал на мою защиту. Народ заявил, что я вношу в их существование положительный трудовой стимул, и они будут писать письма во все возможные парткомы и профкомы, поскольку ретрограды мешают развитию творческой инициативы советской молодежи.

Дело потихоньку замяли, тем более, что я и сам через некоторое время ушел продолжать проявлять свою энергию в других местах и на иных поприщах.

Кому-то это может показаться странным и нелепым, но почему-то именно эта история мне сразу вспомнилась, когда я впервые услышал публичные обсуждения грядущих поправок в конституцию.
вторая

Дышите глубже

Он умер, когда я ещё не родился. В свое время это звучало насмешливо, а теперь уже солидно. Скоро семьдесят лет будет. А как вчера. Снова день памяти и траура.

Как они никогда не довоюют ту Войну, так никогда и не похоронят своего Сталина. Ведь он не историческая фигура, не идеология и даже не религия. Сталин – устройство мозгов и состояние души. Такое вечно и неизменно.

Люди чувствуют и, соответственно, реагируют совершенно искренне и непосредственно. Это не прошлое и даже не настоящее. Это будущее и навсегда.

И никаких вопросов нет кроме единственного нелепого и пустого. Стоило ли столько жить, чтобы в этом убедиться?