Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Страна овна

Какая-то очередная годовщина того нелепого и по-детски лукавого референдума про обновленный Союз, и снова начинаются тупые и бесконечные тёрки – могло сохраниться единое государство, не могло, кто виноват или наоборот чья заслуга…

Я, кстати, в отличие от многих даже рыдающих по той великой империи совершенно и полностью уверен, что могла сохраниться не просто страна в тех, прежних границах, но даже и вовсе в форме и виде именно СССР. Пришел бы к власти вместо Горбачёва Романов, отодвинул потихоньку Михаила Сергеевича, отправил на пенсию Яковлева, там кто ещё подрос бы соответствующий, и никто бы не рюхнулся, жили бы себе прекрасно при совсем уж развитом социализме. Великие народы республик свободных эту самую свободу не завоевали и даже не заработали, а так, получили на халяву и всем дальнейшим своим поведением более чем заслужили, чтобы снова жить в замечательной стране советов.

Так что, сохранить было не то, что можно, а даже очень просто. И не имеет никакого значения мой глупый вопрос – а зачем? Большинство этого хочет или, по крайней мере, считает, думает, что хочет, даже не очень понимая и умея сформулировать, чего именно.

Семь лет – как с куста. Крымчане празднуют очередную годовщину возвращения домой. И пусть какие-то отщепенцы и злопыхатели ноют про усиление протестных настроений, на самом деле всё это полная чепуха. Люди действительно счастливы. И не по мифическому национальному признаку. Я неплохо знаю Крым, никогда там этой проблемы в реальности не было. Просто очень хочется назад. Там лучше, привычнее и уютнее.

Да здравствует великий и нерушимый Советский Союз! Jedem das Seine.
вторая

Гибель богов

Давным-давно, примерно в эти же дни марта погиб Гай Юлий Цезарь. Он не был великим полководцем, великим политиком, великим правителем, великим государственным деятелем или ещё кем подобным, хотя во всех названных областях и достигал определенных успехов. Он не был даже императором или монархом в хоть относительно современном понимании, всё-таки Рим при нем и ещё некоторое время после оставался, пусть и со множеством нюансов, но республикой.

Но он был великим писателем. И потому в мировую историю и культуру вошел мифом, созданным своими руками, который уже неизменен, вечен и абсолютен. Кто угодно может что угодно говорить и писать, но Галлия по всей своей совокупности разделяется на три части, и с этим никто уже никогда ничего поделать не сможет.

Почему и за что его убили? С одной стороны, ответ тут много более очевидный и менее таинственный, чем даже по поводу как будто совсем недавней истории с Кеннеди. Ну, слишком тянул одеяло на себя, вошел в конфликт с группой достаточно влиятельных и сумевших сговориться товарищей, вот и получил. Но с другой стороны, например, его внучатый племянник Октавиан, первый реальный практически римский император, то самое одеяло натянул на себя много решительнее и жестче, но дожил до почти фантастических по тем временам семидесяти шести лет, из которых более сорока правил, и никто на него с ножом не кидался.

Гораздо более обсуждаемый и относительно актуальный вопрос, а как относиться к этому убийству? В смысле, если отбросить всякие гуманистические абстрактные слюни, было ли оно полезно и хорошо для римского государства, для римских граждан как для народа и вообще в исторической перспективе? Но тут одного ответа изначально принципиально не существует. Всё зависит исключительно от индивидуального понимания, что есть «хорошо» и «полезно».

По моим понятиям убивать не стоило. Никаких положительных последствий этого безобразия не вижу. В результате и демократию, если она кому и действительно была мила и нужна, не сохранили, и талантливого человека угробили, который, глядишь, ещё что-нибудь полезное мог сделать и, главное, что-нибудь хорошее мог написать.

Но ведь бессмертные боги любят давать иногда тем, кого они желают покарать за преступления, большое благополучие и продолжительную безнаказанность, чтобы с переменой судьбы было тяжелее их горе.
вторая

Любовь, бля

Тут буквально только что Евгений Ройзман в интервью сказал: «Был один случай, когда принц Эдуард пошел против королевской семьи. И он любил женщину и ушел за ней. Он сложил с себя все королевские полномочия, отказался от членства в королевской семье просто потому, что полюбил человека. И это был поступок. Это вызывает уважение. Это красивый, настоящий поступок. Это история любви, которая уже войдет и в литературу, и везде».

Даже удивительно, насколько живучей оказалась эта насквозь оживая легенда до сих пор в головах как будто и вполне образованных, и весьма неглупых людей. Я, естественно, не буду сейчас бесчисленный раз копаться в нюансах этой прекрасно во всех мелочах уже давно известной политической интриги. Тем более, что за прошедшие годы рассекречено множество ранее закрытых документов британских и спецслужб, и двора, так что там никаких особых неясностей не осталось. Позволю себе упомянуть лишь несколько мелких и явных милых фактов, самых наглядных, но почему-то упорно и старательно всеми поклонниками красивой сказки не замечаемых, вернее, просто тупо отбрасываемых.

И прежде всего то, что это не принц Эдуард отказался от прав на престол во имя любви. А это почти уже год, хоть пока ещё не коронованный, но абсолютно полноправно царствующий король Эдуард VIII, глава англиканской церкви отрекся от трона. И никакой Стэнли Болдуин в реальности не мог ставить ему никаких ультиматумов по поводу его брака, особенно морганатического, совершенно для британской короны не уникального. И достаточно отметить, что, когда Эдуард сообщил по телефону об отречении своей Бесси, она крикнула: «Безмозглый дурак», бросила трубку и разрыдалась.

Но тут, конечно, определенную путаницу в сюжет внесло поведение сэра Уинстона. Дело в том, что, с одной стороны, внешне и формально во время всех основных событий, связанных со сменой короля и женитьбой Эдуарда, Черчилль находился, если не совсем в опале, до весьма в тени, никаких постов не занимал, писал книжки, а его немногочисленная группа в парламенте как бы вовсе не казалась особо влиятельной и ещё даже Чемберлен не пришёл к власти. А с другой – как ни странно лично сэр Уинстон относился к Эдуарду не то, что терпимо, а даже по-своему тепло, отнюдь не отметая категорически возможность его правления. Потому обдумывал некоторое время какие-то варианты и отнюдь не был таким уж однозначным сторонником отречения. А уж тем более по причине «великой любви», прекрасно понимая, насколько это вполне устранимое или во всяком случае обходимое препятствие.

Но судьба уже стасовала колоду и раздала карты. Можно было считать что угодно и как угодно к кому угодно относиться, однако те, кто реально управлял Британской империей уже знали, какие предстоят времена, и кто в эти времена сможет вывести корабль из бури. А самое главное, знал об этом сам Черчилль. И именно он в конце концов выстроил ту конфигурацию парусов, которая позволила бы ему наиболее эффективно работать. А плохо управляемый, не слишком умный и имеющий по многим вопросам слишком экзотические взгляды Эдуард в эту конфигурацию никак не вписывался. И наиболее удобным способом устранить препятствие, кардинально решив проблему, оказалось создание наивной сказки в сентиментально-простонародном духе про принца на белом коне во имя великой любви отказавшегося от короны. Сказки, не имеющей никакого отношения к реальности, но вот же получилось, необыкновенно популярной и живучей.

Хотя всё это никак не отменяет факта, что Эдуард Бесси Уоллис, урожденную Уорфилд, скорее всего действительно очень любил. Относительно её взаимности у меня уверенности несколько меньше, но это уже совсем имеет мало значения. И это никак не противоречит тому, что в моем понимании Эдуард был редкостным раздолбаем и засранцем. Однако в жизни ему это не сильно помешало, черт с ним, с троном, он прожил своё нескучно и с немалым удовольствием.

Потому, всем любви и удачи, вне зависимости от моего старческого ворчливого к этому отношения. Будьте счастливы.
вторая

Вид сзади

Стариковский синдром. Всё больше текстов начинаю со слов: «Я как-то об этом уже рассказывал…» Тому много причин и, прежде всего, конечно, ограниченность жизненных фактов, запас которых неизбежно в какой-то момент начинает исчерпываться, приводя к повторениям. Но есть и ещё одна причина. Просто у каждого существуют определенные моменты, имеющие не массовое значение, возможно, для большинства и вовсе никакого, но в личностном плане для конкретного человека чрезвычайно важные и оказавшие на его жизнь большое влияние по причинам, которые даже зачастую почти невозможно рационально объяснить.

Для меня одним из таких не очень объяснимых «пунктиков» является самая обычная туалетная бумага. И я действительно, возможно уже и не один раз вспоминал, как случайно в середине восьмидесятых в командировке оказался в Ростове, в гостиничном трехкомнатном «люксе» для большого начальства. И там мне впервые за всю бурную командировочную жизнь выдали рулон туалетной бумаги. Но, сдавая номер, я должен был под роспись сдать и его. То есть, лимит не устанавливался, но официально забрать с собой оставшееся я тоже не имел права. И, как абсолютно законопослушный гражданин, честно сдал.

И, конечно, уже вспоминал, как увидел двух мирно беседовавших дам у Ленинградского рынка, со связками рулонов туалетной бумаги на шеях. Тут же бросился спрашивать, где достали, и только потом, получив подробнейшие инструкции, сообразил, что это были Римма Казакова и Белла Ахмадулина.

Короче, кто бы что ни говорил, но до самого конца советской власти проблема туалетной бумаги существовало. Что на самом деле относится к целому ряду чисто мистических явлений того времени. Так как к восьмидесятым СССР уже занимал третье место в мире по производству целлюлозы и волокнистых полуфабрикатов, уступая только США и Канаде, но значительно превосходя любые европейские страны.

Да, конечно, имеется множество дополнительных факторов. У нас гигантское количество бумаги уходило на всякую, иногда не самую востребованную печатную продукцию, типа произведений Брежнева, да и прочие тиражи были гигантскими. Сам работал в «Крестьянке», мировой рекорд которой в двадцать три миллиона экземпляров уже никогда не будет превзойден. Да и качество нашей бумаги оставляло желать лучшего. При всех гигантских объемах её доля на мировом рынке так и не достигла даже дореволюционного. Но ещё раз напомню и уточню, что речь ведь не идет о каком-то нежнейшем трехслойном «пипифаксе», а об обычной примитивной отечественной продукции самого низкого сорта, которую можно было делать, и на самом деле нередко именно так и делалось, даже из макулатуры, рекорды по сбору которой постоянно ставили советские пионеры.

И уж совсем необъясним факт, что одним ничем не примечательным днем новой России туалетная бумага мгновенно и повсеместно перестала быть дефицитом и с тех пор ничего подобного не наблюдалась даже в самые «лихие» девяностые.

Так что тут много мутного и необъяснимого и отношения нашей страны с туалетной бумагой явно носят некоторый сакральный и сущностный характер. Но, казалось, он даже малейшим намеком давно ушел в прошлое. Однако, оказывается, нет, что и заставило меня очередной раз об этом вспомнить.

Тут недавно было интервью с Мариной Литвинович, как с с членом ОНК, занимающимся, в том числе, и наблюдением за пенитенциарной системой. Она рассказывала много любопытного, и, среди прочего, о своем общении в Лефортово с заключенным Валерием Максименко. Это, если кто сразу не сообразит, генерал-лейтенант, бывший замдиректора УФСИН, который не так давно был арестован за какие-то там служебные злоупотребления и с тех пор находится в тюрьме. И Литвиненко сказала, что не могла упустить возможность вот так накоротке, в камере побеседовать со столь большим УФСИНовским начальником, чтобы задать ему ряд давно интересовавших вопросов, на которые в другой ситуации не очень реально получить ответы.

И в частности она спросила, во-первых, неужели тюремные чиновники не понимают, что мужчинам и женщинам требуется разное количество туалетной бумаги, во-вторых, почему запрещено передавать с воли заключенным эту самую бумагу, и, в-третьих, почему в тюремном ларьке разрешается даже при возможности купить только один рулон в месяц?

И Максименко ответил, что по поводу дополнительного количества для женщин он просто не знает, никогда на эту тему ничего не слышал и не задумывался, передавать нельзя, потому, что её могут пропитать какими-то запрещенными веществами, например, наркотическими, а обнаружить это трудно. Что же касается одного рулона, то: «Этого вполне достаточно при экономном расходовании».

Я не знаю подробно биографии Валерия Александровича, так что вынужден ограничиться лишь общеизвестным. Он, конечно, несколько моложе меня, но всего на двенадцать лет, так что к концу советской власти четверть века уже прожил. Москвич, с золотой медалью окончил высшее военное финансовое училище. Дополнительно получил специальность юриста в Российском новом университете. В конце нулевых занимался хозяйственными вопросами и даже бизнесом. Так что, это явно не деревенский мальчик из глухого захолустья, который до генеральских погон голодал и подтирался лопухами.

И при этом он сам сидит и сидит не как некоторые «законники», без особого «подогрева», без исключительной «жести», конечно, но на достаточно жестком, формальном и бескомпромиссном режиме. И он продолжает быть уверенным, что туалетную бумагу нужно экономить. Малейшей мысли нет жаловаться. Настоящий советский человек.

Зря они его так.
вторая

Обосраться про войну

Нет, совершенно безотносительно к конкретному случаю, к конкретной личности и уж к совершенно конкретному полному отсутствию логики в российском правосудии, как, впрочем, и самого правосудия как такового. Исключительно абстрактно и теоретически.

А можно ли говорить хоть что-то негативное в адрес ветеранов войны? «Можно» не в юридическом смысле, это в конце концов только производное, а в фундаментальном моральном и нравственном? Причем, без обсуждения нюансов, насколько этот ветеран был героическим, лично водил солдат в атаку или в основном занимался канцелярской работой. Нормальный, средний абсолютно полноценный ветеран. Воевал на фронте и этого более чем достаточно. Можно ли этого человека назвать дураком и дерьмом?

Вообще-то, люди даже моего поколения, не говоря уже о старших, прекрасно знают и помнят, что столь внешне трепетное отношение к ветеранам, как нынешнее, это явление достаточно новое. В моем детстве, в пятидесятых, то, что человек воевал, было абсолютно массовым и совершенно естественным. И никто на это особого внимания не обращал.

Понятие «автоматчик» появилось в советских лагерях ещё во время войны, но особенно массово утвердилось после неё. Существует мнение, что оно относится только к тем, кто прошел фашистский плен. Если это и правда, то лишь отчасти. «Автоматчики» были достаточно многообразны, например, среди них было немало тех изначальных уголовников, кто прошел штрафбаты, что называется «искупил кровью», но потом вновь совершил какое-нибудь преступление. А было и немало тех, кто просто по каким-то причинам не вписался в мирную жизнь и, несмотря на любые боевые заслуги, садился по самым обычным бытовым или уголовным статьям. У меня нет точной статистики, да я и не уверен, что таковая в принципе существует, но счет точно идет не на единицы и даже не на сотни. И речь зачастую не о просто каких-то обычных бойцах, а часто именно о героях, иногда в прямом смысле Героях Советского Союза, которых впоследствии за такие достаточно обыденные вещи, как изнасилование по пьяни или грабеж, судили, лишали всех званий и наград и сажали.

Или, например, тот же Солженицын. Многие его противники неоднократно пытались доказывать, что он «липовый» фронтовик и на самом деле всю войну просачковал в тылу. Но, если подходить с современных позиций, то боевая его биография более чем безупречна. Военное училище, потом с сорок третьего лейтенантом в действующей армии, а артиллерии, вскоре награждён орденом Отечественной войны второй степени, получает звание старшего лейтенанта, проходит боевой путь от Орла до Восточной Пруссии, потом капитан, в сорок четвертом получает Красную Звезду. Короче, мало кто из оставшихся ныне в живых ветеранов имеет такой бесспорный послужной список, вот уж сегодня был бы ветераном из ветеранов. Но это никаким образом не помешало перед самым концом войны его арестовать за какие-то высказывания в переписке с приятелем.

Или уже из художественного произведения. Левченко, в исполнении Виктора Павлова, который не выдал Шарапова. Член банды грабителей и убийц. Да, Шарапов ему сочувствует и понимает объективные причины его поступков. Но ведь никаким образом не оправдывает. Даже своего и фронтового товарища, и по сути спасителя в критической ситуации на «малине». Тот всё равно остается в его глазах, пусть и достойным милосердия, но преступником.

К чему я всё это, собственно? К тому, что само по себе участие в войне ещё довольно долго после её окончания отнюдь не давало никакой индульгенции в отношении того, что делал человек потом. Вне зависимости от героизма и подвигов. Но я сейчас всё же несколько о другом, не имеющем никакого отношения к откровенной экстремальной уголовщине.

В моей собственной семье, как ни странно, несмотря на то, что большинство всегда занималось самыми мирными делами, тоже была немало фронтовиков, причем не только мобилизованных, но и профессиональных кадровых военных. Однако и среди них выделялся один, условно назову его «дядя», поскольку фамилия до сих пор довольно известная, встречается во многих мемуарах и книгах о войне, и мне не хотелось бы лезть в официальную историографию.

Можно по-разному относиться к героизму дяди, сам он, скорее всего, взвод в атаку с пистолетом, как на знаменитом фото, не поднимал и под танк с гранатой не бросался. Но в любом случае провоевал на фронте с первого дня войны до последнего и высших боевых наград имел целый иконостас, впоследствии занимая самые крупные посты во множестве ветеранских организаций, в том числе международных. Когда я был ребенком бабка с матерью нередко брали меня с собой на всякие праздничные семейные мероприятия в доме этого дяди, происходившие в его роскошной по тем временам четырехкомнатной квартире на Кутузовском. Большинство присутствующих там даже на сугубо семейных торжествах были фронтовики самых высоких чинов и званий. После рюмки четвертой они начинали дружно пить за Сталина, после седьмой материть Хрущева и империалистов, после десятой подключали к ним сионистов и израильскую военщину, а в финале обычно затягивали «вставай, страна огромная».

Лет в тринадцать или четырнадцать я впервые отказался к нему идти. Хотя кормили там всегда очень вкусно, а у меня уже начался классический жуткий подростковый жор, который возможности моей семьи никак удовлетворить не могли. Бабка немного обиделась, мать особо не наставала, так что тот момент прошел достаточно мягко. Однако как-то я случайно столкнулся с ним уже у бабушки, то ли на майские, то ли на октябрьские, когда зашел в некоторой степени случайно, а они там отмечали. И после первого же стандартного тоста «за Сталина» тихо встал и направился надевать ботинки. Народу было довольно много, я внимания не привлекал, так что это вполне могло бы остаться незамеченным. Но тут дядю по какой-то причине заклинило, и он в спину мне стал своим обычным громким командным голосом излагать что-то умное и поучительное про современную молодёжь, которая совсем потеряла уважение к святыням советской власти и не ценит великого полководца, а, соответственно, и великий подвиг народа в борьбе с фашистскими захватчиками.

Уже лет через пять после этого я промолчал бы и ушел спокойно. Но тогда ещё совсем щенок, никакой выдержки. Повернулся и весьма кратко, но предельно четко и конкретно пояснил, кем, вернее, чем считаю дядю, его друзей-фронтовиков и их великого полководца. И только потом ушел.

Продолжения та история не имела. Родственники сделали вид, что ничего не было. С дядей я больше не виделся почти до его смерти. Только ближе к восьмидесятым узнал от бабки, что он лежит в госпитале в крайне тяжелом состоянии и вместе с ней съездил туда навестить и по сути попрощаться. Он был уже практически никакой, посмотрел затуманенными глазами, пустил слезу, погладил по руке и пробормотал что-то ласковое. Не уверен даже, что он толком меня узнал. Через пару дней умер. Но похоронах я не был, но мать рассказывала, что всё прошло с самыми высшими воинскими почестями.

Так что можно сказать, я тоже имею прямое отношение к оскорблению ветерана. Не радуюсь этому и не горжусь этим. Скорее даже, наверное, несколько сожалею. Но не сильно. Уж очень большим дерьмом, вне зависимости от героизма и отношения к Сталину, был этот мой дядя.
вторая

Лига

Тут Леонид Млечин напомнил некую историю, одну из самых мною любимых, на которую я нередко ссылаюсь, но не могу отказать себе в удовольствии предельно кратко пересказать ещё раз.

Дело происходило вскоре после провозглашения государства Израиль. Евреи вели тайные переговоры с королем Иордании Абдаллой. В принципе, это были уже не первые контакты такого рода. Иордания считалась членом арабской коалиции, но сам бедуин Абдалла был наименее из всех антиизраильски настроенным, за что, впрочем, впоследствии и поплатился жизнью, так что кое в чем с ним, казалось, можно найти точки соприкосновения и согласия.

Тот раз небольшую израильскую делегацию возглавлял Моше Черток, еврейский мальчик из Херсона, окончивший Стамбульский университет, один из авторов и подписантов Декларации независимости, взявший после этого фамилию Шарет, первый министр иностранных дел страны и будущий премьер. И входил в неё тогда ещё не великий полководец и политический деятель, но уже довольно перспективный офицер, по-моему, майор, Моше Даян.

Переговоры начались довольно успешно, но вдруг в какой-то беседе король мимоходом упомянул, что вот, мол, Китай же в свое время не был членом Лиги Наций… Большой знаток и любитель истории Шарет поправил его: «Прошу прощения, ваше величество, но Китай был членом Лиги Наций». В другой ситуации, возможно, Абдалла и признал бы свою ошибку, но тут вокруг было слишком много подданных, для которых король не может ошибаться, потому он заспорил. Началась дискуссия, довольно быстро переросшая в перепалку, переговоры пришлось свернуть, и евреи возвратились по сути ни с чем.

И на обратном пути расстроенный Даян сказал Шарету: «Слушай, Моше, почему ты такой зануда? Ну, что ты прицепился к королю с этим никому сейчас не нужным и неинтересным Китаем? Ведь мы из-за этой чепухи такое важное дело провалили...»

На что Шарет поднял голову, твёрдо посмотрел ему в глаза и отчеканил: «Китай был членом Лиги Наций».
вторая

Советское, значит отличное

Тут недавно одна известная дама из Думы по какому-то поводу очередной раз с гордостью заявила, мол, я в душе до сих пор остаюсь настоящим советским человеком и поэтому…

И я как-то тупо и рассеянно глядя на неё, вдруг задумался, а почему, собственно, настоящий советский человек это она, а не я? Ведь я от своей «советскости» никогда не отказывался, более того, всегда её подчеркивал, и не как предмет гордости, а просто как естественную данность, которую нелепо отрицать, как цвет волос или форму носа. Но в праве ли я считать себя действительно советским человеком не менее, чем она?

И вот здесь начинается некоторая расплывчатость критериев. Хотя внешне, казалось бы, я безупречен. Небольшой тенью на моем совершенном образе можно, пожалуй, считать лишь то, что я умудрился не вступить ни в одну их организацию. То есть, октябрятскую звездочку, видимо, ещё носил, но, насколько я помню, какого-то отдельного ритуала принятия в «октябрята» не существовало, это было некое достаточно безличное массовое действо. Но вот уже в пионеры я точно не вступал, не говоря уже о последующих стадиях падения. Но этот нюанс никогда не имел принципиального значения и не играл никакой роли в моей жизни. Я свою «внепартийность» никак не выпячивал. Диссидентом в общепринятом понимании никогда не был, то есть никакой публичной антиобщественной и антигосударственной активности не проявлял. А отсутствие, например, того же комсомольского билета, вопреки довольно распространенному нынче мнению, не доставляло мне и малейших неприятностей и в институте, и в армии, и даже на работе в газете, являвшейся официальным органом горкома ВЛКСМ.

Да, ещё я голосовал при советской власти только один раз, в восемнадцать лет, в Сибири, за компанию и по пьяни, более себе этого не позволял, но опять же имел по этому поводу минимальные, вполне терпимые неприятности, хотя и был большую часть жизни приписан к Бауманскому району, депутатом от которого выдвигался лично дорогой Леонид Ильич и цифры там всегда требовались рекордные. Но и тут вполне безболезненно обходились без меня.

А в остальном моя советская социализация была безупречной. Круглосуточные ясли, детский сад-пятидневка, школа всегда с «продленкой», интернаты, детские дома, лесные школы, пионерские лагеря по три смены с единственным исключением на работу в колхозе, институт, диплом, военный билет, офицерское звание, многократные курсы повышения квалификации командного состава, трудовая книжка без перерывов и биография без всяких заметных изъянов, позволившая ещё в восьмидесятом выехать, пусть и всего лишь в Венгрию, но всё-таки за границу.

Что мне всё это дало и насколько сделало «настоящим советским человеком»? Дало, я считаю, очень многое для возможности не просто выжить, но и обеспечить себе вполне сносное существование. Ну, например.

Я умею занять очередь одновременно в три отдела и в кассу, причем с таким расчетом, чтобы моя очередь в кассу подошла аккурат после того, как я отстою попеременно в трех остальных очередях. Я умею перебирать крупу, варить сгущенку, открыть практически любую бутылку без штопора, а банку – без консервного ножа. Я могу за несколько секунд застелить постель без единой складки, подшить подворотничок, погладить брюки «со стрелкой» без утюга, почистить сапоги до блеска без гуталина, разобрать, смазать и собрать по нормативу почти любое стрелковое оружие, засолить огурцы в кратчайшие сроки с минимальным количеством ингредиентов и почистить картошку, состоящую по сути из одних «глазков». Я знаю наизусть обязанности «дежурного по лагерю», чем они отличаются от обязанностей «дежурного по отряду», как подготовить класс к уроку и как помыть его после окончания занятий, как оформить стенгазету, как читать со сцены «с выражением» стихи про войну, как как правильно мыть бутылки, чтобы из без претензий приняли в пункте стеклотары, сколько за какое нарушение дать гаишнику, как поставить «жучок» в пробку и как притормозить, а то и открутить назад показания счетчика за электроэнергию. Я знаю, как вскипятить воду при помощи лезвия бритвы, что такое «жировка», «продуктовый заказ к празднику», «всем отделом на овощебазу», как и сколько сунуть мэтру или официанту за свободный столик, заштопать носок на лампочке и как отбить уксусом запах у не очень свежего мяса.

Короче, я обладаю чертовой прорвой знаний и умений, о которых и малейшего представления не имеют не то, что мои внуки, но уже и дети. Но вот на счет того, насколько всё это сделало меня советским человеком, ответ не столь однозначен. И не из-за каких-то моих личных недостатков или не слишком высокого качества персональной советскости, и аз-за определенной туманности самого понятия. Не объективной, конечно, а полностью субъективной, не сомневаюсь, что для множества людей тут всё предельно ясно, но я ведь и пишу от своего, а не от их имени.

Мой жизненный опыт и мой собственный круг общения, вернее, многочисленные круги за те четыре десятилетия, в которые закалялась моя советская сталь, свидетельствует о том, что ситуация была примерно следующая.

Были «настоящие коммунисты». Правда, в основном более старших поколений. Они тоже делились на три части. Одни говорили о «возвращении к ленинским идеалам, скомпрометированным Сталиным», другие оставались «непоколебимыми сталинистами», третьи, как, например, мой родной отец, придерживались более шестидесятнических социал-демократических взглядов, не утрачивая при этом в целом своих коммунистических идеалов социальной справедливости. Но все эти люди вместе составляли не очень большой процент. Я сейчас боюсь оценивать количественно, в любом случае это будет очень приблизительно, но по моим ощущениям их было не более процентов пяти. И, ещё раз повторю, в основном они принадлежали к старшим, среди моих сверстников совсем мало, даже вспомнить трудно.

Ещё были «активные антисоветчики». О них подробно не буду, написано и так очень много, но их-то в реальности было ещё меньше. И, кстати, отнюдь не всех сажали или высылали. Уже где-то вспоминал, как у нас на первом курсе пришел на занятия юноша, у которого сзади на штанинах рваных джинсов было краской крест-накрест написано Синявский и Даниэль. И никаких особых неприятностей за это не имел, разве что великая Лидия Николаевна Шатерникова после лекции тихонько и максимально мягко попросила его, если можно, зашить штаны, а то всё-таки девушки смотрят.

Остальная же основная масса советского народа уже делилась на множество разновидностей, но отнюдь не по идеологическим признакам. Были более пьющие, менее, совсем трезвенники и полные алкоголики. Были лентяи и трудяги. Были тупые, средние, очень способные и даже гении. Были крестьяне, рабочие и «советская интеллигенция» из которой несколько выделялась «интеллигенция творческая». Были комсомольские функционеры, партийные начальники, хозяйственная номенклатура. Много кого ещё было. И общался я практически со всеми по всей стране, от портовых бичей до секретарей обкомов и министров. Но именно в идеологическом плане я как раз не помню большого разнообразия и особой искренней веры в святые коммунистические идеалы.

Ну, можете меня расстрелять, но я практически не встречал людей, серьезно воспринимавший «Моральный кодекс строителя коммунизма», вывешенный почти на всех предприятиях и в организациях на самом видном месте. И даже теоретически не могу себе представить, чтобы в обычной компании за столом кто-о вменяемый поднял тост «за победу социализма во всем мире».
Подавляющее большинство всё-таки относилось к советской власти как к неизбежной данности. Даже не как к неизбежному злу, а именно данности, ничего иного не зная и не имея шансов узнать. Но точно, вот в этом у меня нет никакого сомнения, совершенно не веря в то, о чем писалось в газетах и говорилось по радио, поскольку всё-таки было уж слишком наглядное противоречие с тем, что ежедневно имелось перед глазами. Ну, правда, никто всерьез не воспринимал все победные рапорты об успехах советского сельского хозяйства, когда «у нас рыбы нет, а мяса нет в соседнем отделе». И триумф советской легкой промышленности быстро стирался инквизиторской колодкой ботинок фабрики «Скороход».

И в КПСС шли по разным причинам. Сейчас даже перечислять не буду. Но я практически за жизнь не встречал никого, кто действительно мечтал бы «Бороться за рабочую и крестьянскую бедноту до последнего вздоха, трудиться по мере своих сил и способностей на пользу пролетариата защищать Советскую власть, ее честь и достоинство, словом, делом и личным примером, ставить партийную дисциплину выше личных побуждений и интересов», ну, и так далее по их клятве. И я почему-то был наивно уверен, что если вдруг, по какому-то фантастическому стечению обстоятельств членство в партии перестанет быть хоть в каком-то смысле выгодно или хоть чуть полезно, то там моментально никого или почти никого не останется.

Как же я ошибался. Только после отмены советской власти и появились истинно советские люди в достаточно массовом количестве. Причем не только из моего и более старших поколений, но и именно из тех, кто при советской власти не прожил не единого дня, во всяком случае в разумном возрасте. Вот они действительно знают, как надо, они верят, и они чисты помыслами, душой и мозгами. Совсем чисты. Стерильно.

Так что, черт его знает. Конечно, я советский человек. Но, видимо, тот ещё, настоящего советского разлива, то есть по большому счету и не совсем натуральный. Похоже, не возьмут меня в своё светлое будущее. Да, честно говоря, не очень-то и хотелось. В их будущее. А своего у меня скорее всего нет.
вторая

Марсианские хроники

Заранее прошу прощения, но напоследок, дав самому себе обещание следовать собственным рекомендациям и более не возвращаться к этой теме, я посчитал несправедливым всё-таки не сказать хоть несколько слов о самом важном и принципиальном.

Есть всего три условия и ситуации, при которых протест, не важно, внешний активный или агрессивный, или внутренний, пассивный и исключительно мирный, по большому счету справедлив и безусловно оправдан. Это иноземное завоевание, насильственный захват власти вооруженным путем внутри страны и наследственная, не зависящее от каждой конкретной личности социальное, правовое и имущественное неравенство.

Захват чужим государством и покорение другим народом наиболее очевидно Враги сожгли родную хату. Можно сколько угодно копаться в объяснениях и исследованиях нюансов, приводить самые трогательные примеры героического сопротивления маленьких стран и сетовать на отсутствие у кого-то необходимой силы духа, но зачастую это всё чистая и не слишком продуктивная теория. Бывает явная несоизмеримость сил и возможностей, когда обида и ненависть столь же бесполезны, сколь и священны.

С внутренней насильственной узурпацией власти несколько сложнее. Эти гвардейцы, эти большевики, захватывающие мосты и телеграф, они ведь не приходят откуда-то извне, они тоже порождение внутренних бесов и воплощение потаенных желаний народа, иначе, даже взяв дворцы им не удержаться. Но всё-таки у проигравших есть и вполне объективные оправдания. Скажем, у них меньше оружия, меньше денег, меньше необходимых в данном случае профессиональных знаний. Можно тренироваться, копить злость и постараться учиться на собственных ошибках. Но во всяком случае есть кого упрекать и на что обижаться.

И, конечно, наследственные привилегии. Почему они родились в изначально богатых и влиятельных семьях с золотой ложкой во рту, а мы были поставлены с пеленок в неравноценные условия? Вопиющая несправедливость, никогда не дающая спокойно спать даже самым вменяемым и умеренным. Можно придумывать сколько угодно самых разумных объяснений и оправданий, но обида всё равно никуда не денется. Это абсолютно неразрешимое противоречие и основа внутренних напряжений. Другое дело, что одних это подвигает к стремлению самим добиваться всех сладостей, кому-то данных на халяву, а других направляет по пути «отнять и поделить». Но это уже всё из иной оперы. Тут можно научиться сдерживать свои отрицательные эмоции и деструктивные поступки, но сама по себе тяга к справедливости вполне оправдана.

Так вот, те люди, которые сейчас находятся у власти в этой стране не иноземные захватчики. Они прилетели не с Марса. И власть они не захватывали силой. И она не досталась им по наследству. Её им отдали более чем добровольно и даже с превеликой благодарность, что взяли. Продолжая гордо заявлять, что нельзя противоречить воле народной, не желающей власти иной.
И каждый сам делал свой выбор совершенно добровольно и осознанно.

Владимир Путин происходил из самой что ни на есть рядовой семьи без всяких особых связей и материальных возможностей. Мы с Путиным практически одновременно окончили институт. В его официальной биографии написано, что он получил распределение в КГБ. Это, конечно же, полная чепуха. Любой живший и учившийся тогда прекрасно знает, что не существовало подобного распределения нигде, кроме специализированных учебных заведений, к которым юрфак ЛГУ никак не относился. То есть, Путин был чистым, как это тогда называлось, «инициативником». Сам пошел и его взяли. Мне подобное могло тогда прийти в голову? А ему пришло.

А, скажем, Игорь Сечин, сын тоже более чем скромных и разведенных ещё в его детстве родителей, и вовсе почти мой коллега. Он окончил филфак. Правда, там уход в сферу спецслужб был несколько более предначертан и оправдан, поскольку специализация на французском и португальском языках вела в сторону африканских горячих точек, типа Мозамбика и Анголы, где не без участия СССР шли гражданские войны. Однако, как говорил один из героев Шварца: «Всех учили. Но зачем же ты оказался первым учеником, скотина этакая?»

Они и все прочие подобные не участвовали в дворцовых переворотах, не устраивали вооруженных мятежей и не захватывали власть. Не спустились с небес и не пришли на иностранных штыках. Их хотели и их получили. А то, что желание это было не абсолютно единодушным и то, что до сих пор остается ещё какое-то количество отщепенцев, которых это не устраивает, никак не меняет общей картины и ситуации. Так что вовсе не вижу и малейших причин для предъявления им хоть каких-то претензий.

Ну, вот теперь уж действительно аминь.
вторая

Свобода

В юго-западной части Тихого океана, благодаря удобствам современной электронной картографии мне не надо более подробно объяснять где, каждый за несколько секунд может посмотреть самостоятельно, находится кучка островов или более культурно архипелаг, нынче называемый Фиджи. Их там штук триста, но треть до сих пор необитаемы, а население остальных образует отдельное независимое государство.

Как и на большинстве других территорий, изначального коренного населения там не было, практически все мы в той или иной степени на этой планете «понаехавшие». Но, по мнению археологов, уже тысячи три с половиной лет назад народ тут появился. То ли из Полинезии, то ли из Меланезии, то ли отовсюду из подобных мест понемножку, но, видимо, уже всё-таки обладая каким-то элементарными человеческими навыками, поскольку путь не самый близкий и по воде, но добрались и стали жить.

С тех пор в некоторых других местах возникали и исчезали целые цивилизации, творилось разное достаточно кровавое безобразие, двигавшее процесс иногда по недоразумению называемый прогрессом, а эти ребята исхитрились практически ничего не придумать. Нет, то есть огонь и каменные топоры они освоили, но на этом по сути всё.

Я вас умоляю, никого не хочу ни в чем упрекать, на то была и масса совершенно объективных причин, но факт остается фактом. Островитяне не завершили даже самую первую и основную технологическую революцию по термической обработке пищи. В смысле, как-то они её пытались готовить на разогретых камнях, засыпая травой и землей, но толком варить и жарить так и не научились.

Единственное, в чем они преуспели, так это частично решили проблему белковой пищи. Поскольку животных в тех местах почти не было, даже редкая птица долетала, а на одном вегетарианстве и сифуде долго не протянешь, мяса всё-таки хотелось, то они приспособились есть дуг друга. И даже достигли в этом деле определенного совершенства. До сих пор единственными истинно местными сувенирами, пользующимися большим спросом у туристов, являются специальные деревянные вилочки и прочие приспособления, специально придуманные для самого изощренного каннибализма.

Ну, и, естественно, для пополнения такого рода пищевых запасов они постоянно друг с другом воевали. Племя на племя. Поскольку островов много и достаточно разрозненных, так что племен хватало, и это занятие было постоянным и стабильным. Дел достаточно, так себе прекрасно и жили все эти долгие века всего остального постороннего мирового суетливого беспорядка.

Формально считается, что Фиджи для европейцев «открыл» Абель Тасман в 1643 году. Но это «открытие» достаточно условное, он просто проплыл мимо нескольких островов, направляясь по совершенно другим собственным делам, и приблизительно отметил их на карте. Даже не притормозил. Так же ещё довольно долго поступали ещё некоторые мореплаватели. Первый документально подтвержденный контакт европейцев с аборигенами состоялся только в самом конце восемнадцатого века, когда в августе семьсот девяносто первого, когда капитан Оливер, занимавшийся поисками мятежного «Баунти», провел с командой пять недель на острове Матуку. Но большого и принципиального влияния ни на кого это не оказало и в жизни островитян ничего особо не изменило.

В первой половине девятнадцатого века там побывало ещё несколько экспедиций, в основном французских и американских. Кто-то, видимо, удовлетворил свою любознательность и тягу к приключениям, но большой взаимной пользы не было, даже наоборот, имели место отдельные достаточно неприятные конфликты, заканчивающиеся опять же не без оттенка людоедства.

Только уже ближе к середине девятнадцатого туда полезла всяческая западная нечисть. По началу в основном в виде миссионеров, эдаких наглых «соросят» того времени. В угаре своей культурно-религиозной экспансии они даже попытались наладить там печатное дело, для чего установили станок, но эта идеологическая диверсия не очень удалась. Сломали станок к чертовой матери и разобрали по кусочкам на талисманы.

Но миссионерский клещ уже намертво вцепился в здоровое тело фиджийского народа. За проповедниками, как обычно, начал потихоньку подтягиваться всякий полукриминальный и просто откровенно преступный сброд в виде всякого рода авантюристов и любителей острых ощущений, среди которого, не менее обычно, попадались и личности с весьма неплохими предпринимательскими и хозяйственными способностями. А там уже и основная сила стала присматриваться к местности – передовики международной экзотической торговли. Выяснилось, что, несмотря на кажущуюся на первый взгляд полную нищенскую бесперспективность, тут есть, чем поживиться. Например, сандал и трепанги. Да и вообще, если приложить руки, мозги и финансы, то есть шанс наварить, климат неплохой и почвы не совсем уж убогие.

Короче, к началу второй половины девятнадцатого века ситуация сложилась примерно следующая. В технологическом и прочих подобных плане там чистый каменный век без малейшего просвета и движения. А в смысле социального устройства ребята добрались до фазы развитого первобытнообщинного строя, когда племена объединялись в союзы, союзов таких образовалось довольно много, там появилось уже что-то вроде наследственной правящей прослойки и возникали какие-то, типа, местные царьки, но это понятие, естественно, привнесенное привыкшими тупо наклеивать собственные ярлыки европейцами, а так, на самом деле, просто обычные паханы большего или меньшего калибра. Дрались за свой основной пищевой ресурс, то есть человечину, всё более ожесточенно, кое-кто примеривался к разным вариантам использования тем или иным способам отжатого у гостей металлического холодного оружия, а наиболее сообразительные начали уже коситься и в сторону огнестрельного.

С другой стороны европейцев и даже в каком-то количестве американцев становилось всё больше, появлялись новые коммерческие идеи, например, относительно хлопка и производства копры и требовалась пусть и относительная, но стабильность. В общем, взаимная заинтересованность явно вырисовывалась, но были не совсем понятны методы достижения. К тому же, существовало ещё одно достаточно значительное препятствие. Даже те вожди, да и не только, подавляющее большинство населения тоже, которые вроде были и не против сближения с пришельцами, с большой неохотой шли на признание некоторых христианских принципов, на которых настаивали миссионеры. Особенно это касалось полигамии и каннибализма. Действительно, тяжело отказываться от самых приятных в жизни вещей.

Я не стану далее грузить читателя подробностями хоть и весьма кровавой, но достаточно стандартной и занудной истории. Достаточно упомянуть, что в конце концов всё как-то само собой начало образовываться. Правда, в определенной степени в результате некоторого недоразумения. В середине века в одном из племенных союзов, который европейцам удобнее было называть королевством, Мбау пришел к власти и официально стал военным правителем человек с длинным и сложным именем, которого для краткости и удобства многие называют просто Такомбау. По этому поводу даже устроили большой пир, на котором съели восемнадцать человек. От вольного, так сказать, не мелочились. Это, конечно, свидетельствует, что мужик был достаточно влиятельной личностью на архипелаге и пользовался уважением, но, конечно, никаким единым начальником, а уж тем более королем не был, вождей примерно его уровня имелось даже точно неизвестно сколько, но уж наверняка больше десятка.

Однако пришлых и ушлых эти местные нюансы и подробности не сильно интересовали. Потому, когда прозорливый Такомбау предложил сделать на него ставку, они согласились. Вождь обещал больше никого не кушать и оставить одну жену, а европейцы, которых к тому времени уже набралось тысячи три, достали ножи и ружья и помогли организовать новообращенному христианину нечто вроде пусть и крайне условного, но единого государства. Произошло это знаменательное и до сих пор торжественно отмечаемое событие в восемьсот семьдесят первом, то есть, Ленина ещё не было, но Володе Ульянову уже исполнился годик, когда Фиджи выглянули из своего каменного века и над ними начала разгораться заря государственного суверенитета.

И всё это, конечно, очень красиво и оптимистично, но в реальности никак принципиально безобразий не прекратило. Дела шли весьма туго и малоперспективно. Вольница с бабами и людоедством потихоньку сокращалась, а взамен как-то никаких особых компенсаций не вытанцовывалось. И умный Такомбау с частью своих сторонников начали проситься под власть кого-нибудь посерьезнее. Даже Штатам удочку закидывали, но тем тогда совсем было не до того. В результате после довольно долгих и непростых переговоров удалось уболтать Британию.
Таким образом первого сентября семьдесят пятого на Фиджи прибыл первый губернатор сэр Артур Гамильтон Гордон и провозгласили создание английской колонии. Началась черная полоса империалистической эксплуатации.

Следующие почти сто лет этого мрачного колониального периода были полны наверняка крайне увлекательными и важными для фиджийского народа событиями, но большого влияния на мировую историю они не оказали, да и, будем справедливы, сам архипелаг в процветающий рай не превратили, особых прорывных успехов там не наблюдалось. Из принципиального, думаю, стоит отметить только то, что ещё во второй половине позапрошлого века туда стали завозить для сельскохозяйственных работ индусов, поскольку местные оказались не слишком к этому делу приспособлены, скажем так мягко, несколько излишне воинственны. И в результате уже к середине века прошлого индийское население сравнялось по количеству с коренным, а по некоторым данным и превысило его. Это привело к определенным межнациональным конфликтам, впрочем, без особого экстрима и ужаса, как-то в конце концов всё относительно утряслось.

И вот Британия устала от своего величия. В какой-то степени она довольно лицемерно воспользовалась естественно имевшимися на Фиджи, как и всегда и везде, пусть и не слишком явно выраженными, но несомненно существовавшими настроениями по поводу свободы и независимости, для виду повздыхала и в апреле девятьсот семидесятого на конституционной конференции в Лондоне Фиджи был предоставлен полный суверенитет в рамках Содружества. Затем осенью Фиджи провозгласила свою независимость.

И дальше началась довольно обычная для подобных стран жизнь, в том числе и политическая. Собачились между собой и с индусами, создавали партии, устраивали государственные перевороты, переписывали конституции, выходили из Содружества, снова туда вступали – в общем, развлекались, как могли. Что называется, жили полной жизнью. Правда, следует объективно признать, что особых успехов ни в чем так и не добились. Не появилось не то, что великой, а пусть хоть сколь-нибудь значимой фиджийской архитектуры, музыки, литературы или чего-то подобного. Ну, совсем ничего. Если вы попробуете с помощью любой энциклопедии или интернетовского поисковика найти какого-нибудь всемирно известного фиджийца или просто хотя бы уроженца архипелага, боюсь, у вас ничего не получится. Возможно, конечно, кому-то удастся что-нибудь за уши притянуть, но шансов, подозреваю, немного.

Имеется, правда, один курьезный факт. Почти во всех супермаркетах мира продается питьевая вода «Фиджи». Вода как вода. В большинстве цивилизованных мест из-под крана идет не хуже, а то и лучше. Но этой, которую одна американская фирма действительно добывает из артезианской скважины на Фиджи, каким-то чудесным образом удалось если не завоевать, то хотя бы покорить кусочек глобального рынка. На этом, пожалуй, всё. Ну, вот совсем всё. Я не придираюсь. Так есть. Да, виноват, они ещё, говорят, неплохо играют в регби. Ну, вот теперь действительно всё.

Хотя, в принципе, живут они не так уж и плохо. Климат уж очень расслабляет. Если сильно не выпендриваться, то можно обойтись самым минимумом. Особо не пострадаешь и не пропадешь. И тем не менее дрязги с военными переворотами и чрезвычайными положениями практически уже вошли в традицию. И постоянно очень хочется свободы. Нет, не то, что её слишком мало. А просто не оставляет опасение, что на неё кто-нибудь покусится. Ведь самое главное – не оказаться под чьим-то влиянием и внешним управлением. Суверенитет – это высшая ценность и главное благо. Великий фиджийский народ настрадался под колониальным игом и не терпит иностранного вмешательства.

Будущее Фиджи – в возвращении к историческим культурным корням и неприкосновенной самостоятельности. Народ не позволит больше соблазнить себя яркой упаковкой чужеродных западных псевдоценностей. Приятного аппетита.