Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Великий Г

Насколько же безбрежное и благодатнейшее поля для любой самой глубокомысленной, высокопарной и пустой болтовни предоставляет нынешняя ситуация. Можно изощряться в блистательном сероватом до черного юморе по поводу коронавируса, можно с кассандровской мудростью издеваться над пришествием в Россию пародийной, но от того не менее трагической монархии, можно заняться увлекательной сравнительно-исторической грамматикой на материале рубля и доллара, можно погрузиться в забавнейшие экстремальные нефтяные или фондовые гонки…

Да, что угодно, давненько такого богатейшего выбора не было. Но всё всегда приходит настолько вовремя и к месту, что слишком быстро становится скучным и пошлым. Нет никакой охоты. Лень и тоскливо.
Вот Лимонов умер. Давно уже любые некрологи писать зарекся, а уж говорить хоть что-то плохое об умершем минимум первые сорок дней после кончины вообще никогда не думал, и дело не в каких-то религиозных обрядовых принципах, просто традиционная с детским воспитанием усвоенная привычка. Но «каждому будет дано по вере его», а уж писателя, как любого художника, следует судить по установленным им самим законам, так что, к Лимонову это всё можно было не относить. И потому даже собрался написать несколько строк. Но тут на глаза попался мой же тест примерно семилетней давности, перечитал и понял, что даже слова добавить не могу. Всё, что мог и хотел, сказал, больше нечего.

Правда, один момент всё равно остается. Некоторый оттенок возбудителя чувства собственной неполноценности и ущербности. Поскольку очень многие люди, совершенно разные, но, казалось бы, абсолютно не завороженные личностью и идеями Лимонова, однако к мнению которых я в подобных вопросах нередко прислушиваюсь, вроде Быкова или Шендеровича, считают Лимонова очень большим писателем, а «Эдичку» так и вообще одним из величайших русских романов второй половины прошлого века. Мне же эта книга даже не то, что чужда по каким-то эстетическим или нравственным параметрам, но тупо элементарно не интересна, и понять, и прочувствовать масштаб Лимонова как писателя я неспособен вовсе. Не то, что, конечно, сильно угнетает, но, признаться, несколько раздражает.

И пришла в голову одна случайная ассоциация. Фицджеральд опубликовал своего «Великого Гэтсби» в двадцать пятом, когда ему самому не было и тридцати. Однако он и тогда уже был достаточно известен и популярен, от него ещё большего ждали и, в принципе, нельзя сказать, что книга провалилась. Да, отзывы критиков были самые разные, но все же в основном достаточно положительные и уважительные, и тираж разошелся, конечно, много меньше, чем Френсис рассчитывал, но двадцать с лишним тысяч, не так уж по тем временам и мало, и постановка на Бродвее была, и фильм в Глливуде сняли с оскароносным Уорнером Бакстером в главной роли. Но всё же не только мировым, а и всеамериканским бестселлером роман не стал и до смерти в сороковом сам Фитцджеральд считал книгу своей неудачей, в том числе и творческой.

А через год началась война и в Штатах была создана ассоциация издателей, в задачу которой входило обеспечение солдат подходящим чтивом. Список пригодного к некоторому удивлению соответствующей, отвечающей за подбор, комиссии через некоторое время стал слишком быстро сокращаться, и кто-то уже почти от безвыходности включил туда «Гэтсби». Напечатали сто пятьдесят тысяч покетбуков и, среди много прочего, разослали по воинским частям, сражающимся в самых разных частях мира.

Солдаты начали читать и писать друзьям и родственникам на родину, мол, тут в перерыве между боями такую крутую книжку прочел, а раньше о ней даже не слышал. И когда они вернулись с фронта, уже вся страна знала о «Великом Гэтсби» и принялась с ним знакомиться. С тех пор роман разошелся в десятках миллионов экземпляров, постоянно экранизируется, вошел в обязательные школьные и институтские программы, стал одной из самых знаменитых и популярных англоязычных книг двадцатого века.

А «Эдичка»… Да, чёрт его знает. В первый момент хотел было поправить, но потом решил, что в данном случае именно чёрт.
вторая

Je suis шаман!

С отрочества постоянно испытывал ноту внутреннего дискомфорта от того, что мои эстетические и эмоциональные пристрасти постоянно приходили к некоторому противоречию с рациональным и нравственно-этическим во мне.

Я мучился, но испытывал наслаждение от музыки Вагнера, стихов Вийона, живописи Лотрека или прозы Достоевского. При том, что как личности, они и многие подобные были не просто далеки от мня, но и вовсе представляли собой квинтэссенцию всего самого отвратительного и омерзительного. Понимал, но ничего не мог с собой поделать.

Однако не стану сейчас забираться столь далеко и высоко. Вот из самого последнего и как будто недавнего. Ребята из группы «Война» мне и изначально были довольно противны даже чисто физически, а уж после украинских событий стали и откровенно враждебны. Но их рисунок на разводном мосту, вздымающийся над Петербургом, доставлял и до сих пор мне огромное удовольствие, оставаясь для меня образцом истинного актуального искусства. Павленский, особенно после прибытия в Париж, оказался просто тупым дегенератом. Но фотография на фоне горящей двери Лубянки нравится с каждым днем всё больше и больше. Красота, просто красота и иного слова я подобрать не могу, и иных чувств испытывать не способен.

Очень похоже с Александром Габышевым. Ну, помилуйте, где я, а где «шаман Саша»? Явный экзальтированный придурок со стадами тараканов в голове. А мне жутко нравится. Шаман, идущий от Якутии изгонять нечисть из Кремля, это жест достойный героев Гомера и Данте. Великолепно.

И бороться с собой я бессилен.
вторая

Уже почти белый, но пока ещё немного пушистый

Ну, вот, собственно, и всё. По всем даже самым последним увеличенным нормам выхожу на пенсию. Не уверен, что заработал, но точно поработал достаточно.

Нет, попытаюсь ещё кое-что сделать по мере сил. Например, хотелось бы закончить книгу. Хотя дается всё с большим трудом. К сожалению, знаю, чем она закончится. Но, к счастью, произойдет это уже независимо от меня.

Лежу сейчас у бортика бассейна своего дома. Скоро встану и пойду с женой и сыном в кабак есть устриц под шампанское. И обязательно подниму бокал за всех вас, за тех, кто поздравил и за тех, кто подзабыл, но хотел бы.

Спасибо вам всем большое. Вы очень скрасили мои последние годы вне зависимости от того, были со мной согласны или нет. В любом случае очень благодарен и признателен.

Удачи и будьте счастливы.
вторая

Два нуля

С глубочайшим удовлетворением узнал, что в следующем фильме о Джеймсе Бонде агента 007 будет играть негритянка. Правда, лично для меня это не слишком сенсационно после того, как уже довольно давно в одном из самых популярных сериалов о Шерлоке Холмсе доктора Ватсона играет китаянка.

Но всё равно приятно. Мо-лод-цы!
вторая

Дайте жалобную книгу

Так совершенно случайно вышло, что я за последние несколько дней в хаотичном порядке и без всякой изначальной продуманности прочел несколько текстов и посмотрел несколько фильмов, в которых в разных вариантах встречалась одна и та же коллизия. Которая и раньше меня всегда занимала до уровня крайнего недоумения, но вот я впервые решил написать на эту тему несколько строк.

Муж узнает, что жена ему изменяет. Или жена получает информацию о любовнице у мужа. Факт официального брака тут важен, но не принципиален, ситуация формальной зафиксированности зачастую такая же. И после этого мужик идет и бьёт морду, во всяком случае пытается, разлучнику. Или жена подкарауливает любовницу и в самом мягком варианте устраивает скандал, а то и плещет в лицо кислотой.

То есть, ещё раз уточняем. Претензии в основном предъявляются не своей половине, а совершенно незнакомому человеку. Я сейчас не упоминаю более редкие варианты, когда в треугольнике участвуют родственники или даже всего лишь друзья. Типа, брат (имею в виду реального брата, а не вид обращения), зачем ты переспал с моей женой? Или, слушай, подруга (опять же настоящая подруга в прямом смысле), ты зачем пытаешься затащить в койку моего мужика? Но там другие отношения, выходящие за рамки данной темы.

А я сейчас о дистиллированном варианте. Скажем, заявляется ко мне мужик, которого я впервые вижу и о котором в принципе и малейшего представления не имею, и требует, чтобы я прекратил шашни с Машкой. С какой, собственно, радости? А потому, мол, что она ему клятву верности давала. Ну, так это ведь не я, а она давала, я-то тут причем? Какие ко мне претензии? Это же не вопрос частной собственности, не кошелек или чужая пыжиковая шапка. Как бы предполагается, что Машка самостоятельный человек, обладающий свободой воли и юридической автономией, а не неодушевленный предмет. Почему вопрос о ней должен и даже чисто теоретически может решаться без её участия людьми, между которых вообще не существует каких-либо не то, что обязательств, но даже и просто малейших отношений?

«Увела из семьи». Это что, лошадь из стойла? Бред какой-то. Но, особенно удивляет меня и не это. А то, что именно такой стандарт поведения и реакции воспринимается как норма. И вокруг этого строятся сюжеты как бы оставляя за скобками, что само по себе подобное является шизофреническим извращением.

Уму непостижимо. Моему уму. А большинство понимает. Чувствую себя дураком.
вторая

Сколько стоит бесценное

Норберт Винер был гением. Для меня в этом нет никаких сомнений. Так что, не собираясь выглядеть полным идиотом, и тени мысли не имею с ним спорить. Но задать вопрос и самый явный глупец может хоть Господу. Отнимать это последнее право уж слишком жестоко, потому смиренно прошу простить и выслушать.

Тут недавно в комментарии к моей реплике «Золотая рыбка» один читатель привел цитату из того самого Винера, правда, я так до конца толком и не понял, то ли опровергая меня, то ли поддерживая, но, скорее всего, просто уточняя:

«Мы больше не можем оценивать человека по той работе, которую он выполняет. Мы должны оценивать его как человека.
В этом суть. Вся уйма работы, для которой мы сейчас используем людей, — это работа, в действительности делаемая лучше машинами. Ведь уже давно человеческая энергия стоит немного, поскольку речь идет о физической энергии. Сегодня человек, пожалуй, не смог бы произвести столько энергии, чтобы купить пищу для своего собственного тела.
Реальная коммерческая стоимость его услуг в условиях современной культуры недостаточна. Если мы оцениваем людей, мы не можем оценивать их на этой основе. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, безотносительно к людям, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем человеческим существам надлежащего места в мире, мы погибли».


Но на самом деле у Винера есть и ещё одна, из самых его известных формулировок, даже несколько более жесткая и определенная:

«Представим себе, что вторая революция завершена. Тогда средний человек со средними или ещё меньшими способностями не сможет предложить для продажи ничего, за что стоило бы платить деньги. Выход один — построить общество, основанное на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи».

И тут мне ключевыми представляются два момента. Это «мы должны оценивать» и «на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи».

Но я снова немного отвлекусь на, подозреваю, уже сильно надоевшие читателям воспоминания, однако, слаб, не могу противиться искушению. Мало кто знает и, тем более, помнит, что, помимо всех прочих своих выдающихся качеств, я ещё и являюсь практически основоположником в нашей стране того, что получило довольно условное наименование «издание за свой счет».

Нет, конечно, законов я не принимал, в написании их тоже не участвовал, даже формально первооткрывателем не был. Но свой вклад считаю довольно принципиальным. В восемьдесят девятом, уже практически на пике «перестройки», Госкомиздатом была принята редакция «Положения о выпуске произведений за счет автора», которая разрешила таковое всем организациям, имевшим право на издательскую деятельность. И довольно скоро, как это и было принято в советской прессе, некоторые газеты типа «Комсомолки» или «Вечерки» стали публиковать заметки, как замечательно выполняется очередное прогрессивное решение правительства. Приводились примеры, как какой-то таксист выпустил за свой счет сборник своих баек, мясник опубликовал историю собственной жизни, ветеран поделился воспоминаниями о пребывании в полевом госпитале.

А был ещё такой еженедельник «Книжное обозрение» (не путать с «литературным»), как раз непосредственно и относившийся к Госкомиздату, орган с одной стороны вполне ведомственный и вроде не предназначенный для широкого читателя, несмотря на стотысячный тираж (это сейчас бешеная цифра, а тогда считалось очень скромно по сравнению, например, с двадцатью тремя миллионами той же «Крестьянки», где я тогда работал), но с другой, именно по этой причине в определенных кругах обладавший довольно серьезным профессиональным авторитетом. И вдруг они тоже решили отметиться, напечатали что-то типа рецензии, по-моему как раз на упомянутую книжку таксиста с таким крайне оптимистичным заключением, что стало всё у нас замечательно, теперь каждый может публиковать, что захочет. Я почему-то разозлился, сел и написал им длинное подробное письмо страницах на шести-семи.

Кратко его содержание было следующее. Мол, ну, всякие там бульварные газетенки понятно, но ваше-то отраслевое серьезное издание зачем публикует подобную муть? Я больше двадцати лет работаю корреспондентом в центральной прессе, член соответствующего Союза, лауреат всяких журналистских премий, то есть, без всякой саморекламы, но, видимо, по-русски излагать умею на достаточном для массового читателя уровне, по крайней мере за все годы претензий никто не предъявлял. И вот написал повесть. Никакой политики или порнографии, совершенно нейтральный фантастико-приключенческий текст. Обращался десятка в три самых разных издательств. Подтверждал готовность авансом внести любую предоплату. И меня везде послали, даже не предложив ознакомиться с рукописью. Зачем вы вводите людей в заблуждение? Может, конечно, у этого таксиста оказались какие-то нужные связи, уровня недоступного рядовому журналисту, но ведь система как таковая не работает, не надо врать.

Отправил письмо, выпустил пар и, честно говоря, забыл, тогда навалилось слишком много других насущных дел. Но неожиданно через пару недель мне где-то попадается на глаза очередной номер этого самого «Книжного обозрения», а там половина первой полосы и вся вторая занята публикацией моего письма. Полностью, без малейших купюр и правок. Я даже несколько обалдел. Но опять же усмехнулся и выкинул из головы.

Однако тогда ещё реакция на печатное слово была несколько большей, чем нынче. Дней через десять мне по домашнему раздается звонок: «Здравствуйте, с вами говорит секретарь директора издательства "Художественная литература". Не могли бы вы зайти тогда-то и прихватить с собой рукопись?» Я в назначенное время являюсь в кабинет к Георгию Андреевичу Анджапаридзе, это тогда была величина, как сейчас бы выразились, «неоднозначная», но очень большая с своей области. Он мне так, с порога, начинает не без легкого упрека: «Что же вы, Александр Юрьевич, сразу жалуетесь в инстанции, могли бы сперва зайти, поговорить…» Ага, шкура номенклатурная, как же, зайдешь к тебе поговорить. Но я в объяснения вступать не стал, зачем, спрашиваю, звали-то. Он отвечает: «Ну, понятно зачем. Мне уже звонили сверху. Надо, говорят, реагировать на критику трудящихся. Так что, идите в бухгалтерию, заключайте договор и выписывайте счет, я уже распорядился подготовить. Потом в такой-то кабинет к Ивану Ивановичу Иванову (я реальную фамилию за давностью лет, простите, забыл - А.В.), он назначен вашим редактором, сдайте рукопись, будете с ним работать».

Всё сделал как сказали. Ещё примерно через месяц меня снова зовут к этому Иванову. Прихожу, он протягивает мне мою папку с повестью: «Я вот тут где-то что-то исправил, вот здесь, здесь и здесь надо вычеркнуть, в указанных местах переписать в соответствии с изложенными замечаниями, а, где отмечено, дополнить по соответствующим пунктам». Я диалог не поддержал, взял папку и пошел опять к директору, благо, на сей раз приняли сразу. «Уважаемый Георгий Андреевич! Мы, видимо, изначально друг друга не поняли. Я совершенно не имел в виду интересоваться мнением какого-то Иванова. Если речь идет о чисто технической редактуре, то мы разберемся, но ничего вычеркивать, дописывать или переписывать я не собираюсь, тогда весь смысл издания за свой счет теряется, кто-то что-то явно напутал».

Анджапаридзе сильно помрачнел: «Что значит, какого-то Иванова? Иван Иванович очень опытный и уважаемый человек, член Союза писателей и его мнение чрезвычайно авторитетно». Я отвечаю, что специально успел ознакомиться с творчеством писателя Иванова. Он выпустил в Рязанском издательстве, когда работал там главным редактором районной газеты, несколько сборников стихов о Родине. В моем понимании это чистый бред и графомания. Но я не претендую на свое мнение как экспертное. А всего лишь отмечаю, что для меня Иван Иванович никаким авторитетом не является. Впрочем, совершенно вне зависимости от личности и вкусов самого товарища Иванова, в данном случае речь идет о самом принципе. У нас с издательством имеется взаимный договор, он чисто финансовый и там нет ничего про чьи-то литературные предпочтения. Потому просто прошу исполнять подписанное.

От такой моей сомнительной вежливости директор совсем погрустнел: «Александр Юрьевич, дорогой, нельзя же так. У нас всё-таки солидное серьезное издательство, мы выпускаем вас под своей маркой, должны же быть какие-то критерии. А то получается, что мы должны ставить свое имя на любую чепуху без всякого разбора?» Я постарался быть предельно корректным: «Уважаемый товарищ директор, полностью с вами согласен. И будь моя воля, то вовсе не накладывал такого рода обязательства на уже существующие издательства со сложившимися вкусовыми предпочтениями и эстетическими принципами, а создал бы для этой цели отдельные полиграфические салоны, которые выполняли бы чисто техническую функцию по изданию книг и просто зарабатывали бы деньги. Но поскольку в данный момент закон сформулирован именно так, то я вынужден настаивать на том, чтобы он всего лишь исполнялся. И единственными критериями тут могут быть только отсутствие в моем тексте чего-то криминального, вроде призывов к насильственному свержению государственного строя или нецензурных выражений, и моя возможность заплатить довольно крупную сумму денег, не только покрывающую ваши расходы, но и обеспечивающую весьма солидную прибыль».

Дальнейшие подробности опущу. Но в результате именно эта моя книжка стала по сути первым в стране действительно реальным «изданием за счет автора» без всякого блата, связей или иных форм чьей-то личной заинтересованности. С тех пор, как всем прекрасно известно, ситуация принципиально изменилась. Издать книгу ты можешь где угодно в любом количестве и исключительно на основании финансового критерия. Но более того, уже и издавать ничего не надо. Совершенно бесплатно размещай что хочешь в интернете и, если, конечно, это для тебя не способ заработка, имеешь возможность выхода на читателя много более массового, чем через почти любое печатное издание.

Улучшило ли это хоть чуть качество создаваемой и издаваемой литературы? Сильно подозреваю, что нет. Впрочем, я также не согласен, что ухудшило, но это уже отдельный разговор. Помогло ли это лично мне или хотя бы немного поспособствовало стать известным писателем? Нет, ничуть. Так почему же тогда я воспринимаю такую нынешнюю ситуацию как одну из немногих безусловных и основных ценностей, привнесенных временем и изменением государственного строя?

По кочану. Никаких рациональных объяснений нет. Как и любых реальных профитов и преимуществ. Кроме того, что я могу забыть о существовании мнения члена Союза писателей Ивана Ивановича Иванова и не воспринимать его как любого рода критерий.

Но к чему я это всё вспомнил? Да, собственно, только по поводу гениальных прозрений Винера про «мы должны оценивать» и «на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи». Кто и как оценивать-то будет и что это за ценности, чем измеряются, если «отличны от купли-продажи»? Иванов мою человеческую, творческую и иную ценность определит или я его?

Вот сам начал с фразы «Норберт Винер был гением». И действительно искренне в этом уверен. Но знаю весьма солидных, по всем общепринятым параметрам вполне неглупых людей, причем в кибернетике образованных и понимающих явно лучше, чем я, которые абсолютно с этим не согласны. Знаком с опять же в стандартном понимании серьезными физиками-теоретиками, считающими Эйнштейна шарлатаном и невежественным фокусником. Для Дмитрия Быкова Сергей Довлатов посредственный писатель. Толстой «почувствовал неотразимое отвращение», когда прочел лучшие пьесы Шекспира.

Но это, конечно, всё так, лирика. Кто кого кем считает и от чтения чего получает удовольствие. Но если речь заходе об оплате, о распределении чисто материальных ценностей в зависимости от «человеческих ценностей», то чем и кто мерить будет в граммах? Опять Иван Иванович Иванов под руководством Анджапаридзе?
вторая

По главной улице с оркестром

Поскольку всё-таки несколько человек честно и искренне откликнулись на мою просьбу, то и я, как обещал, доложу о собственному результату по Нобелевскому списку.

Причём начал с «честно и искренне», поскольку один из читателей усомнился в возможности такового, написав, что в подобного рода опросах всегда присутствует кокетство. Но я не столь скептически настроен и испытываю гораздо больше доверия к своим корреспондентам, так что, не имею и малейших оснований сомневаться в их именно честности и искренности.

Что же касается меня самого, то, признаться, просто не вижу тут какого-то особого повода для кокетства и потому, действительно, как на духу.

При этом предыдущему моему заявлению может показаться противоречащим, что к первому отмеченному мною разряду я не могу отнести никого. Но тому есть очень естественное объяснение. Всё-таки уже лет с пятнадцати я ходил слушать лекции на филфак МГУ, какое-то время учился в филологической спецшколе, потом на филфаке института и невольно прослушал множество соответствующих «курсов» и прочел достаточно фундаментальных монографий и элементарно учебников, посвященных определенным периодам развития литературы. Так что, совершенно вне моей особой воли, желания или старания так или иначе о каждом из Нобелевского списка я что-то слышал и примерно представляю себе, кто это такой и чем в принципе занимался.

Но вот со вторым разрядом уже сильно скромнее. К некоторому даже своему смущению выяснил, что с творчеством пятидесяти восьми, то есть хоть и немного, но больше половины, я практически не знаком. В смысле, возможно и даже скорее всего, что-то и читал или, вероятнее, просматривал в каких-то хрестоматиях, какие-то отрывки в учебниках и научных трудах, но абсолютно не отложилось, впечатления не произвело и смело можно назвать полным неведением.

А дальше довольно сложно. И сразу начинается очень индивидуальное и личностное. Например, из того, что было упомянуто читателями с восторгом и уважение, тот же Голсуорси. Стоит у меня на полке шестнадцать светло синеньких томов с серебристой надпечаткой. Читал ещё в юности от корки до корки. Потом даже ещё и сериал по «Саге» смотрел, весьма качественный и, по-моему, почти целиком. Но как-то мимо, сказать, что это в моей жизни хоть какую-то роль сыграло, ну, совсем не могу. Хотя чисто объективно (что само по себе звучит дурацки) признаю, что да, наверное, очень крупный писатель и достоин всяческого самого что ни на есть уважительного.

А к Томасу Манну относился долгое время точно так же, пока читал только его советское собрание сочинений с «Будденброками». Но там не было «Иосифа». А его я сумел прочесть только в девяносто первом. А иначе не было бы для меня никакого великого Манна, а оставался бы только его брат с «Молодыми годами короля» (долгое время самая перечитываемая мной настольная книга после «Трех мушкетеров»).

Или очень в свое время у нас популярный Роллан. Четырнадцать красных томов практически в каждом приличном доме стояли. «Жан-Кристоф» и прочая подобная чрезвычайно мудрая и интеллектуальная тягомотина. Как же, читал, как-то иначе и неудобно было. Но толку ноль, пока не прочел «Коля Брюньона». Книга стала одной из самых значительных в моей жизни. Однако никак не повлияла на восприятие всего остального творчества писателя.

Совсем отдельно находятся поэты, кстати так же упомянутые читателями, Йейтс или Дилан. Как будто можно было бы сказать, что я довольно прилично знаком с их творчеством. Но с другой стороны это будет полной чепухой. При моем уровне владения языками оригинала, скорее всего, я просто не имею никакого представления об этом самом творчестве. Вот с юности одним из самых моих любимых поэтов стал Роберт Бернс. Однако от многих людей, чьим знаниям и вкусу я доверяю, слышал неоднократно, что стихи, которые я читаю, к этому поэту имеют очень опосредованное отношение. И про ту, что постлала постель, именно написал Маршак. Так какого же поэта я люблю? Думаю, в подобных случаях вернее всего будет честно признать свое бессилие и не пытаться высказывать мнение. Хотя песни Боба Дилана я иногда слушаю с большим удовольствием. Но это в данном случае имеет небольшое значение.

Принципиально в стороне стоят такие авторы, как Моммзен, Рассел или Черчилль. С моей точки зрения они вообще не писатели. Но вместе с тем на меня и мою жизнь их деятельность, в том числе и написанные тексты, имели столь серьезное влияние, что я никак не могу отмахнуться и вынужден включить их в список четвертого разряда.

В какой-то степени это относится и к Солженицыну. Нет, он-то, несомненно, писатель, но как таковой практически никакой рои в моем личном формировании и существовании не сыграл. Более того, даже «Архипелаг» не стал для меня в свое время каким-то таким уж прорывным и принципиальным открытием, ничего фундаментально нового я из этой книги не узнал и не понял. Но, и в этом у меня нет малейшего сомнения, фигура Солженицына и всё связанное с ней и с «Архипелагом» стало столь мощным фактором влияния на всю тогдашнюю окружающую меня действительность, что я никак не могу не посчитать его за важнейшее культурно-идеологическое явление и в своей жизни тоже.

В чисто одновременно эстетическом и нравственном плане сложнее всего, видимо, с Шолоховым и Гамсуном. Но если сейчас не вдаваться в очень долгие и тонкие нюансы анализа и филологического, и даже психоаналитического, то я, видимо, должен просто признаться и констатировать, что если бы был норвежцем, то, скорее всего, в четвертый пункт включил бы Шолохова, а не Гамсуна. Но я не норвежец и уж, простите, как есть, так есть.

Все эти оговорки и рассуждения можно продолжать до бесконечности, но, чтобы закончить морочить читателям голову, я всё-таки приведу список тех Нобелевских лауреатов, которых считаю авторами, оказавшими лично на меня влияние и в смысле человеческого становления, и интеллектуального, и духовного, и вкусового:

Моммзен, Киплинг, Роллан, Гамсун, Шоу, Бергсон, Манн, Фолкнер, Рассел, Черчилль, Хемингуэй, Камю, Пастернак, Стейнбек, Сартр, Кавабата, Беккет, Солженицын, Бёлль, Маркес, Беллоу, Бродский, Оэ, Льоса.

Расставлять творцов по ранжиру естественно, бессмысленно, а все перечисленные в моем понимании являются истинными Творцами, но сугубо субъективно лично мне ближе всего и более всего повлияли, наверное, Фолкнер и Бунин. Но если бы меня кто-нибудь, да хоть собственный сын, попросил высказать свое к ним отношение, то я, в зависимости от настроения, ситуации и сил, возможно, ограничился бы несколькими фразами или наоборот начал бы что-то очень долго рассказывать. Но в любом случае, сколько бы не длился этот разговор, я вряд ли бы вспомнил или упомянул, что они были Нобелевскими лауреатами. Даже для меня как-то диковато звучит «лауреат Нобелевской премии Иван Алексеевич Бунин».

Хотя поисковик Яндекса, например, именно так его прежде всего представляет. Но с этим я уже ничего не могу поделать, да и малейшего желания не имею.

Не знаю, оказался ли этот разговор хоть для кого-то в самой малой степени полезен. Мне он, по крайней мере, не был скучен. Так что, уже огромное спасибо всем, кто поучаствовал.
вторая

Несколько строк вдогонку

Когда я недавно упомянул Иосифа Бродского в контексте отечественной официальной патриотической и державной пропаганды, то, конечно, меньше всего собирался обсуждать его поэзию. И по причинам, указанным в той реплике, и просто потому, что писал вовсе о другом, и, главное, потому, что мне это в принципе не очень интересно. Но, довольно естественно, в комментариях некоторые читатели не удержались и высказали в какой-то мере и степени отношение к Бродскому именно как к поэту и, соответственно, это самое отношение к самой его поэзии.

Нет, я не то, что совсем уже противник такого рода разговоров. В любом случае, миллионный раз ссылаюсь на бессмертную фразу моего папы, это лучше, чем портвейн по подворотням жрать. Я и сам иногда получаю большое удовольствие от того, что пишут о стихах, скажем, Андрей Белый или Велемир Хлебников. Но это исключительно потому, что сами по себе данные их тексты являются, по vоему сугубо субъективному мнению и вкусу, плодом гениального литературного творчества. А остальное, простите, мне несколько скушновато.

Но всё-таки я по этому поводу хочу сделать пару замечаний, в чистом виде что называется «к слову», не придавая им большого значения и изначально прося прощения за не самую продуктивную трату вашего времени.

Первое, чисто техническая мелочь. Есть два достаточно часто называемых, цитируемых стихотворения и даже являющихся предметом критического и литературоведческого разбора, находящихся друг от друга на приличном временном расстоянии. Это «Парус» и «Ни страны, ни погоста». И надо отметить, что отнюдь не везде и всегда эти стихи приводятся как пример поэтической удачи и творческой вершины, а совсем напротив, существует множество работ, пытающихся доказать, насколько это провалы и слабые произведения. Но даже в самых негативных высказываниях я почему-то практически не встречал (а если и встречал, то у чистых структуралистов, в принципе не дающих оценок) упоминаний о том, что и там и там использованы глагольные рифмы того уровня, которых постеснялся бы и начинающий писать подросток. У Лермонтова это «бежит-скрыпит», а у Бродского «выбирать-умирать».

Да, я всё понимаю, и то, что «Парус» - одно из самых ранних стихотворений Лермонтова, и что это почти экспромт, который он сам даже не включил в свое собрание сорокового года, и что языковые нормы были несколько иные, и много ещё чего. Но в любом случае эти строки стали классикой, известной в нашей стране каждому школьнику и таким образом они неизбежно формируют определенный эстетический образец. А мне элементарно не нравится. Я вообще считаю одного из самых выдающихся русских писателей Михаила Юрьевича Лермонтова, автора гениальной «Тамани», очень средним поэтом, а это конкретное стихотворение для меня совсем никакой художественной ценности не имеет. А вот «Стансы» Бродского, тоже тогда довольно молодого человека, обладают (для меня, для меня, только для меня!) несомненной магической силой. И примитивная глагольная рифма ничуть этому не мешает. Такая странноватая штука, эти стихи.

И второй момент. Почему-то, то есть понятно и по-человечески очень объяснимо почему, но всё равно меня это в определенной степени несколько раздражает, почти никто или во всяком случае мало кто может при разговоре о Бродском так или иначе не упомянуть о Нобелевской премии. И обо всем, хоть как-то с этим связанном. Мол, и дали не по чину, и не за литературу вовсе а по конъюнктурным политическим соображениям, и, если бы не дали, то его никто и не узнал бы, но и с премией его всё рано скоро забудут и никто читать не станет, и ещё миллион подобного.

Вы знаете, стыжусь, но так и хочется треснуть кого-нибудь из подобных умников по лбу. Не кулаком, конечно, я же великий гуманист, а, типа, школьной линейкой, как когда-то учителя позволяли себе в отношении нерадивого ученика. Ну, что вы прицепились к этой Нобелевской премии? В конце концов, как сказал один, точно не помню, но по моим понятиям далеко не глупый человек, Нобелевская это всего лишь из самых неэффективных в мире способов заработать миллион долларов. Не надо завидовать, успокойтесь и забудьте. Да, то был, наверное, достаточно приятный и лично полезный факт биографии Иосифа Александровича, но по большому счету и для него, и для вас та премия никакого значения не имеет и поэзию его не делает лучше или хуже. Ну, то есть, совсем мимо, прекратите морочить себе голову подобными глупостями.

И в связи с этим я хочу предложить вам проделать своего рода эксперимент. Возьмите, пожалуйста, полный список всех лауреатов Нобелевской премии по литературе. Он есть везде, да хоть в Википедии, там немного больше ста имен. И составьте такую табличку:

1. Никогда не слышал, представления не имею, кто такой.
2. Имя встречалось, но с творчеством незнаком.
3. Читал по крайней мере одно наиболее известное произведение.
4. Считаю великим или хотя бы выдающимся писателем.

Просто посчитайте и укажите количество по каждому пункту. Только честно, без дополнительных поисков информации, мы же не на экзамене. Если хватит сил и времени, то можно с фамилиями, но достаточно и просто цифр.

Уверяю, времени займет не очень много, а картинка может получиться довольно наглядная и поучительная. Заранее спасибо. Если откликнется достаточное количество читателей, то я потом поделюсь и собственными результатами. Надеюсь, до свидания.
вторая

Ни страны, ни погоста

Я эту ноту заметил уже давно. Даже самые наши что ни на есть отъявленные и упертые патриоты с государственниками, которые время от времени, особо в полемическом запале, могут брякнуть любую гадость и пакость о ком угодно из так называемых условных «диссидентов» всех времен и видов, начиная от Сахарова и заканчивая даже почти любимым и официально признанным Путиным Солженицыным, как-то то ли опасаются, то ли искренне не хотят от смутно чувствуемого родства и уважения, но отчего-то почти никогда не затрагивают Бродского.

И вот буквально вчера на одном из наиболее пропагандистски заостренных федеральных телеканалов из уст совсем уже запредельного государственника я вдруг слышу, причем как будто ни к селу, ни к городу, без всяких видимых поводов, типа завершающей суточную порцию просвещения народа фразы, что, мол, а Бродский никогда не путал политические и жизненные разногласия с любовью к родине и не позволял себе о ней оскорбительно высказываться, в отличие от…

А ведь действительно, как-то тихонько и почти незаметно последние годы Иосиф Бродский превратился у нас из откровенного врага, бунтаря, заумного еврейского рифмоплета для зажравшейся антинародной элиты в предмет не просто национальной гордости, но истинного и талантливейшего сторонника и защитника империи и русских духовных ценностей, что перекрывает любые возможные мелкие недостатки и нюансы, делая его фигуру практически неприкосновенной для любого и самого небольшого негатива.

И я вдруг задумался, а что такое и кто такой лично для меня Иосиф Бродский? Но ответ как будто лежит, вернее, в данном случае больше стоит (простите за туповатую шутку) на поверхности. Как и все прочие писатели и поэты, кроме редчайших исключений, относящихся к тем, с кем был близок или хотя бы хорошо знаком, это просто семь томов собрания сочинений на полке в шкафу. Они не зачитаны до дыр, не переложены закладками, даже сразу толком не поймешь, сколь часто ими пользовались.

Хотя, конечно, пользовались. Но я при этом отнюдь не могу сказать, что Бродский из самых любимых и близких мне поэтов. Его книги не являются и никогда не являлись предметом ежедневного или, по крайней мере, регулярного и частого обращения к ним. Но читал и часто не без удовольствия. Считаю ли при этом великим или что подобное? Смешно. А кто я, собственно, такой, чтобы судить? Для меня лишь несомненно, что его творческие возможности и уровень таланта явно и значительно превышают мои собственные, потому, как, не будучи исследователем океана я, купаясь у берега, не берусь судить о всем безбрежном пространстве, а просто наслаждаюсь тем, чем могу воспользоваться, так и с поэзией Бродского, раскрываю страницы и мне этого достаточно.

К тому же, здесь слишком много субъективного. Я читал у немалого количества весьма известных, просвещённых и достойных людей с общепризнанным литературным вкусом, что «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» это крупнейший художественный провал поэта, чуть ли не кощунство и жуткая пошлость, недостойная не то, что мастера, но и любого приличного человека. А для меня здесь одни из самых пронзительных, искренних и чистых стихов о любви, с которыми я когда-либо сталкивался. И что с этим поделаешь, и надо ли что-то с этим делать?

Вообще-то, в этих семи толстых томах бездна всего самого разного. Бродский объективно много для поэта написал и стихов, и всякого рода прозы, и прочитал лекций, и дал интервью, и произнес речей. У всего Лермонтова, не говорю уже о Грибоедове, если собрать до последней строчки из писем и росчерков в альбомах, то и половины не наберется. Происходило это в самых разных временах, жизненных ситуациях, настроениях, чисто практических бытовых условиях и многом прочем, неизбежно влияющем на каждое слово. И, естественно, там можно в принципе найти что угодно по собственному вкусу и подтверждающее или, наоборот, опровергающее любое мнение.

Был ли Бродский «имперцем»? Как он относился к Украине? Был ли он расистом или какого-то рода националистом? Каково его понимание демократии? Любил ли он Россию? Какие у него взаимоотношения с патриотизмом? Тут можно продолжать до бесконечности. Но на любой вопрос ответ может быть одновременно и совершенно любым, в зависимости от желания и мировоззрения вопрошающего, и абсолютно одинаковым, то есть даже на самом деле единственным. А черт его знает. Как вам угодно. Он писал стихи, а не создавал политическую партию и не рвался с ней к власти. Вам стихи-то нравятся? Близки? Нужны? Ну, так читайте. А нет, так нет, какие проблемы?

Вот уж что точно и несомненно, он к вам не лезет. Не настаивает, не втирается в доверие и ни к чему не призывает. Более того, как раз постоянно подчеркивает, что прекрасно может и всегда мог обойтись и без вас, потому полностью принимает и уважает вашу возможность и право обойтись без него. Так что, в навязчивости его никак упрекнуть нельзя. Тут я сторонник старого воровского уклада: «Начальник, что можешь доказать, то я на себя беру и не отпираюсь, но лишнего ты на меня не вешай, это не по понятиям».

А по поводу отношения к империи вообще и России в частности… Да то же самое. Под любое собственное настроение, состояние или мнение можете найти то, что сами захотите. От заезженного «лучше жить в провинции у моря» до так многим полюбившегося «кость посмертной радости с привкусом Украины» или чего угодно иного, каждому близкого. Другое дело, что кто-то ищет это у Бродского, кто-то у Проханова, кто-то у Лимонова, а кто-то, скажем, у Прилепина или подобных. Ну, тут совсем уже вопрос вкуса и не обсуждается.

Я же сейчас, не вступая ни в какие эстетические и литературные дискуссии хочу сказать несколько про другое. У меня есть близкий приятель, который не очень стандартно реагирует на мои кулинарные изыски. Обычно, когда я очень стараюсь, а я часто стараюсь, то гости, даже самые привередливые и искушенные в гастрономии, иногда совсем искренне, а, может, и не очень, но соблюдая правила приличия, рассыпаются в похвалах и неоднократно повторяют, как сегодня получилось вкусно. А этот приятель практически никогда вообще никак не реагирует. Нет, то есть он обладает отменным аппетитом и нормально закусывает, но совершенно нейтрально, без малейших комментариев. Благодарит, конечно, но абсолютно формально и без всякого разбора, одинаково и за какую-нибудь «катаплану», над которой я простоял полдня, и за отрезанный под рюмку кусок краковской колбасы.

И вот вчера он у меня ужинал. Я не то, что специально к его приходу, но просто так совпало и удачно сложилось, приготовил кастрюлю одного из самых своих любимых и весьма трудоемких блюд, баранину, тушеную в овощах. И я после закусок положил приятелю на горячее полную «с верхом» глубокую тарелку этого мяса. К сожалению, за моим столом никто не молодеет, не только я, так что с годами все стали есть сильно меньше и уже привычно, когда многие просят «не накладывать», но тут я не удержался, плюхнул от души, с запасом, уж очень самому понравилось. Однако, признаюсь, был несколько удивлен, когда он всё съел. А через несколько минут жена, проходя мимо плиты, автоматически спросила гостя, не положить ли ему ещё. И он протянул тарелку: «Да, если там осталось».

Так ничего и не сказал про баранину. Но, вы знаете, это для меня дороже самых изысканных похвал. Ничего и не надо говорить. Поступка более чем достаточно.

Задолго до отъезда ещё всего лишь двадцатидвухлетний и полный жизненных сил Бродский написал в моем понимании совершенно невероятные для такого возраста по глубине понимания некоторых вещей строки, одни из самых в его творчестве лично мне близких, про то, как на Васильевский остров он придет умирать. Но он не просто не приехал умирать на Васильевский остров. Он вовсе никогда ни разу не приехал в Россию. Хотя его последние годы постоянно звали, приглашали, просили. Он отговаривался с разной степенью убедительности, то какими-то высшими духовными или эмоциональными соображениями, то просто физическим состоянием и здоровьем. Но это, конечно же, всё полная чепуха. Не приехал потому, что не захотел. Не империи, не России, вообще ничего не захотел. Вот вам и все исчерпывающие ответы на любые идиотские вопросы. Как говорит мой вежливый сын в подобных ситуациях: «Нет, спасибо, я не голоден».

А умереть Бродский предпочел в Нью-Йорке. Да и то, я далеко не уверен, что в данном случае что-то «предпочел», его нашли в кабинете полностью одетым и готовящимся к завтрашней лекции. И опять же, вопреки среди некоторых распространенному мнению, на другом, венецианском острове, его перезахоронили не по завещанию, а всего лишь жене представилось так для неё удобнее. Неплохой остров Сан-Микеле. Но, на мой вкус, не сильно лучше Васильевского. Впрочем, сам Бродский как-то писал: «бесчувственному телу равно повсюду истлевать». И вот тут я с ним полностью согласен.

Хоть и не поэт.