Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Ещё несколько слов о параллельных вселенных

Я давно уже перестал чему-либо удивляться. А после того, как огромное количество народу начало с пеной у рта спорить со мной, доказывая, что при советской власти всегда в свободной продаже было сколько угодно воблы, окончательно сформулировал для себя, что с большинством своих сограждан я не только сейчас живу, но и всегда жил в абсолютно параллельных вселенных и бесполезно пытаться найти общие черты.

Потому я не в виде спора и даже не для приглашения к дискуссии, а исключительно ради уточнения на память каких-то мелких моментов той вселенной, где жил сам и которую наблюдал. А поводом послужило то, что довольно известная учительница Тамара Эйдельман написала небольшой текст, где рассказала, какой страх испытывала в своей юности, когда читала, особенно в общественных местах, так называемую «запрещенную» литературу. И в сети мгновенно разгорелась обычная склока с обвинениями в адрес автора во вранье, клевете и мании преследования. Особенно меня порадовала реплика одного комментатора, утверждавшего, что у них в общежитии физтеха в восемьдесят третьем-восемьдесят четвертом на столах свободно лежал «Архипелаг ГУЛАГ» и никого за это не беспокоили.

Так вот. Тамара Натановна хотя и на пять лет меня моложе, но в принципе её молодость пришлась примерно на те же годы, что и моя. И потому могу сказать совершенно точно. В семидесятых и первой половине восьмидесятых за не только распространение, но и чтение и хранение «запрещенной» литературы людям не просто могли, но и почти обязательно, если те попадались, устраивали разные неприятности. От выговоров, предупреждений или административных наказаний до исключения из института или из комсомола с партией, бывало и увольнения с работы. О чтении в общественных местах уже не говорю, как-то не так давно вспоминал, как моего приятеля задержали в метро за чтение всего лишь Евангелие и отняли книгу, добиваясь признания, где он её достал.

Но на самом деле реально сажали, причем давали до семи лет, всего за две вещи. За уже упомянутый «Архипелаг» и, сейчас кому-то может показаться странным, за «Технологию власти» Авторханова. И в моей вселенной были конкретные люди, которых я лично знал, нет, не скажу огромное, но вполне значимое количество, которые отправились на разные сроки в лагеря только за то, что у них дома или на работе были найдены названные книги.

Насколько я понимаю, эта практика сошла на нет только в восемьдесят пятом, после прихода Горбачева. То есть, абсолютно точных данных не имею, но сам по крайней мере ни о чем подобном с тех пор не слышал. Однако из собственного опыта могу сказать, что, конечно, не особо публично и не сильно афишируя, но и без такой уж жуткой боязни каких-нибудь неприятностей держать подобную литературу на своем столе стало можно только года с восемьдесят восьмого – восемьдесят девятого.

Так что, разговоры о свободно лежавшем «Архипелаге» на столах в студенческой общаге в восемьдесят третьем – это полное вранье. Причем тут вряд ли ошибка памяти, обычно люди очень точно помнят хронологию своих студенческих лет по курсам. Так что речь идет о явной злонамеренной лжи. Относительно моей вселенной, естественно. У них всё было иначе.
вторая

Уровень дерьма

Мы вот буквально только что на эту тему довольно долго беседовали с сыном. Речь зашла о Пушкине, вернее, более конкретно, не преувеличена ли его роль в истории русской культуры и оказывает ли он до сих пор хоть какое-то влияние на общество. И я поделился следующими соображениями.

Можно как угодно субъективно относится к Пушкину. В конце концов воздействие явлений искусства всегда исключительно индивидуально и личностно. И сам я отнюдь не отношусь к особым поклонникам творчества именно этого поэта. Даже при соответствующем настроении, если и беру в руки томик чьих-то стихов, то почти наверняка это будет не Пушкин. Разве что иногда перечитываю какие-то отрывки из его прозы, и то крайне редко. Но и для меня Пушкин – нечто другое.

В советское время в гуманитарной области происходило огромное количество глупости, пакости, а то и откровенной подлости. Но при этом были настоящие архивисты, текстологи, литературоведы, историки и прочие подобные специалисты, которые проделывали великую работу, на которую нынче практически ни у кого нет и сил, и времени, и денег. Самое любопытное, что результаты их трудов не только публиковались, но и были весьма востребованы, часто расходились тиражами, сейчас немыслимыми и для самых крутых бестселлеров.

И у меня в домашней библиотеке есть несколько полок книг, которые я для себя условно называю «мемуаристикой». Хотя, по большей части это, конечно, не совсем мемуары в чистом виде. Там много взято из личной переписки, благо, в определенных кругах существовала прекрасная традиция поколениями хранить письма не только свои, но и своих предков. Остались личные бумаги делового характера, дневники, никогда не предназначенные для чужого взгляда, был такой очень любопытный и своеобразный жанр, как «записи в альбоме», и ещё много чего крайне интересного, сбереженного как память об ушедших эпохах. И всё это прекрасно восстановлено, классифицировано, прокомментировано, бережно подобрано и напечатано. Бесценный источник знаний о реальной бытовой жизни самых обычных рядовых людей тех времен.

Так вот, если совершенно наугад раскрыть любой том, относящийся к «допушкинской» поре, и начать читать с произвольного места, то очень быстро обнаруживаешь, что многое, иногда до половины текста для тебя просто непонятно. Даже я, человек достаточно к подобному привычный и читающий такое с ранней юности вынужден несколько напрягаться, порой обращаясь к словарям и комментариям. Что уж говорить о моем сыне.

Но если подобное проделать с материалами, относящимися уже к «позднепушкинскому» и вовсе «послепушкинскому» времени, то картина получается принципиально иная, хотя разница всего в два-три десятилетия. Да, может встретится множество устаревших слов, которыми вы редко или вовсе не пользуемся в повседневной речи, попадаются сложные, непривычные стилистические и синтаксические формы и конструкции. Но в общем никаких практических проблем не возникает. Даже молодому человеку понятно более девяноста процентов текста без дополнительных разъяснений. Язык уже совсем другой, пусть ещё и не полностью, но это уже современный русский язык в его сегодняшнем понимании.

И это сделал Пушкин. Почему и каким образом это удалось одному человеку, разговор отдельный и не всегда, на мой взгляд, абсолютно рационально объяснимый. Но факт остается фактом. Да, отнюдь не все и достаточно образованные англичане могут с легкостью читать не только «дошекспировскую» литературу в подлиннике, но и самого Шекспира. А уж людей, свободно понимающих язык Вийона, во Франции и вовсе немного. Но всё-таки, чтобы один писатель за такой относительно короткий срок сумел оказать такое влияние на целый язык, случай достаточно уникальный. И по сути мы до сих пор живем в языке Пушкина, создавшего и задавшего определенный уровень. А если бы не было Пушкина? Вопрос, конечно, пустой и слишком гипотетический, но вполне возможно, что нас вполне устраивали бы и многие моменты вполне «допушкинской» речи.

Однако я сейчас на самом деле совсем о другом. О заговоре с целью вооруженным путем свергнуть Лукашенко. После великого Послания Путина это стало уже не каким-то сомнительным фейком, а официально провозглашенным событием. Подтвержденным самыми убедительными доказательствами в виде неплохого качества кино, где заговорщики прямо и без возможности каких-то иных толкований излагают свои подлые кровавые планы. И всё это освящено репутацией КГБ и ФСБ. Малейших сомнений не остается.

Одна беда. В этом деле Пушкин тоже уже был. Для человека, который читал стенограммы знаменитых процессов конца тридцатых годов, кто воспитывался на речах Вышинского и передовицах Правды, кто наслаждался томами признательных показаний троцкистских собак и зиновьевско-бухаринских убийц, для того уровень нынешних белорусских преступников смешон и нелеп. Не тот язык, не тот класс, тупая художественная самодеятельность по сравнению с Большим театром.

Возвращаясь к разговору с сыном. Даже самые слабые современные писатели и даже любые не очень грамотные блогеры всё равно, пусть и полностью этого не осознавая, пишут на языке Пушкина, неминуемо оказываясь под его влиянием. А лукашенковские и путинские ребята умудрились оказаться совершенно без влияния богатейшей культуры и традиции собственных ведомств. Детский сад, даже обидно за них.
вторая

Литературщина

Что делает писателя классиком? Не великим художником, есть действительно изумительные, гениальные мастера, но классиками так и не ставшие.

Нет, это конечно, чрезвычайно тонкая материя, в ней беспредельна вкусощина и субъективность. Примерно, понимаете ли, как изжога. Ведь на самом деле очень немногие знают, что это такое на самом деле, особенно женщины, и почти никто верно не может описать словами. Но каждый, у кого когда-нибудь хоть раз действительно была реальная изжога, никогда её ни с чем не спутает.

Истинной классикой литература становится только тогда, когда определенные, созданные ей модели входят в обыденное употребление независимо от воли условного читателя. Говорю именно «условного», поскольку даже не обязательно, чтобы человек читал или хорошо помнил конкретное произведение. Модель существует сама по себе и живет отдельной собственной жизнью.

Я не знаю, читал ли Джозеф Робинетт Байден-младший Достоевского, хотя вполне возможно, Федор Михайлович, наряду с Толстым и Чеховым в общем-то входит в стандартный комплект западного образованного человека, но в данном случае это не столь уж обязательно и на самом деле не имеет никакого принципиального значения. Классика выше любого президента.

«- Так... кто же... убил?.. - спросил он, не выдержав, задыхающимся голосом. Порфирий Петрович даже отшатнулся на спинку стула, точно уж так неожиданно и он был изумлен вопросом.
- Как кто убил?.. - переговорил он, точно не веря ушам своим, - да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с... - прибавил он почти шепотом, совершенно убежденным голосом.
Раскольников вскочил с дивана, постоял было несколько секунд и сел опять, не говоря ни слова. Мелкие конвульсии вдруг прошли по всему его лицу.
- Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, - пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. - Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, - прибавил он, несколько помолчав, - оттого так и изумились. Я именно пришел с тем, чтоб уже все сказать и дело повести на открытую.
- Это не я убил, - прошептал было Раскольников, точно испуганные маленькие дети, когда их захватывают на месте преступления.
- Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с, - строго и убежденно прошептал Порфирий».

Ммм, да.
вторая

Любовь, бля

Тут буквально только что Евгений Ройзман в интервью сказал: «Был один случай, когда принц Эдуард пошел против королевской семьи. И он любил женщину и ушел за ней. Он сложил с себя все королевские полномочия, отказался от членства в королевской семье просто потому, что полюбил человека. И это был поступок. Это вызывает уважение. Это красивый, настоящий поступок. Это история любви, которая уже войдет и в литературу, и везде».

Даже удивительно, насколько живучей оказалась эта насквозь оживая легенда до сих пор в головах как будто и вполне образованных, и весьма неглупых людей. Я, естественно, не буду сейчас бесчисленный раз копаться в нюансах этой прекрасно во всех мелочах уже давно известной политической интриги. Тем более, что за прошедшие годы рассекречено множество ранее закрытых документов британских и спецслужб, и двора, так что там никаких особых неясностей не осталось. Позволю себе упомянуть лишь несколько мелких и явных милых фактов, самых наглядных, но почему-то упорно и старательно всеми поклонниками красивой сказки не замечаемых, вернее, просто тупо отбрасываемых.

И прежде всего то, что это не принц Эдуард отказался от прав на престол во имя любви. А это почти уже год, хоть пока ещё не коронованный, но абсолютно полноправно царствующий король Эдуард VIII, глава англиканской церкви отрекся от трона. И никакой Стэнли Болдуин в реальности не мог ставить ему никаких ультиматумов по поводу его брака, особенно морганатического, совершенно для британской короны не уникального. И достаточно отметить, что, когда Эдуард сообщил по телефону об отречении своей Бесси, она крикнула: «Безмозглый дурак», бросила трубку и разрыдалась.

Но тут, конечно, определенную путаницу в сюжет внесло поведение сэра Уинстона. Дело в том, что, с одной стороны, внешне и формально во время всех основных событий, связанных со сменой короля и женитьбой Эдуарда, Черчилль находился, если не совсем в опале, до весьма в тени, никаких постов не занимал, писал книжки, а его немногочисленная группа в парламенте как бы вовсе не казалась особо влиятельной и ещё даже Чемберлен не пришёл к власти. А с другой – как ни странно лично сэр Уинстон относился к Эдуарду не то, что терпимо, а даже по-своему тепло, отнюдь не отметая категорически возможность его правления. Потому обдумывал некоторое время какие-то варианты и отнюдь не был таким уж однозначным сторонником отречения. А уж тем более по причине «великой любви», прекрасно понимая, насколько это вполне устранимое или во всяком случае обходимое препятствие.

Но судьба уже стасовала колоду и раздала карты. Можно было считать что угодно и как угодно к кому угодно относиться, однако те, кто реально управлял Британской империей уже знали, какие предстоят времена, и кто в эти времена сможет вывести корабль из бури. А самое главное, знал об этом сам Черчилль. И именно он в конце концов выстроил ту конфигурацию парусов, которая позволила бы ему наиболее эффективно работать. А плохо управляемый, не слишком умный и имеющий по многим вопросам слишком экзотические взгляды Эдуард в эту конфигурацию никак не вписывался. И наиболее удобным способом устранить препятствие, кардинально решив проблему, оказалось создание наивной сказки в сентиментально-простонародном духе про принца на белом коне во имя великой любви отказавшегося от короны. Сказки, не имеющей никакого отношения к реальности, но вот же получилось, необыкновенно популярной и живучей.

Хотя всё это никак не отменяет факта, что Эдуард Бесси Уоллис, урожденную Уорфилд, скорее всего действительно очень любил. Относительно её взаимности у меня уверенности несколько меньше, но это уже совсем имеет мало значения. И это никак не противоречит тому, что в моем понимании Эдуард был редкостным раздолбаем и засранцем. Однако в жизни ему это не сильно помешало, черт с ним, с троном, он прожил своё нескучно и с немалым удовольствием.

Потому, всем любви и удачи, вне зависимости от моего старческого ворчливого к этому отношения. Будьте счастливы.
вторая

Тик-так Тиктока

Не бывает абсолютно объективных людей. То есть, наверное, и тут существует определенная мера и степень. Однако я сам уж точно не принадлежу к чемпионам по объективности. Понимаю этот свой недостаток, осознаю ущербность, по мере сил стараюсь с ней бороться, но большими успехами похвастаться не могу. Много большего достиг в смирении, но это не очень компенсирует.

В чем-то это относится и к памяти. Вернее, к её избирательности. Как будто искренне хочешь рассказать правду, но всё равно в первую очередь всплывает нечто с хоть чуть, однако комплементарным оттенком, если и не полностью приветствуемое распространенным и принятым общественным мнением, то хотя бы и не сильно им осуждаемое. Например, рассказывая о начале своей деятельности, я уже успел поведать какие-то трогательные истории о работе в десять лет на колхозных полях, о разгрузке барж на Ангаре и прочих подобных замечательных свершениях. И я нигде не соврал. Но ведь это далеко не всё.

Первые свои не то, что нечестные, это вопрос спорный, но точно незаконные, а по тем временам и просто преступные деньги я заработал вот как. Правда, мне тогда уже исполнилось восемнадцать, но совсем недавно, так что, если меня и можно было назвать совершеннолетним, то совсем начинающим. У меня была подружка-однокурсница, дочка очень известного разведчика, разоблаченного и обмененного, занимавшего в тот момент крупный чиновничий пост, вполне гражданский, но, уверен, со своей материнской организацией он связи не потерял. А у этой дочки в свою очередь был то, что сейчас бы назвали бойфрендом, человек лет на десять, если не больше, старше нас, весьма вольных, почти диссидентских взглядов. И я не знаю, кто на самом деле. Может, агент КГБ и провокатор, может, иностранный шпион, может, идейный идеологический диверсант, может, просто чудик с придурью. Правда не знаю. Но, самое главное, особо не интересовался и даже не задумывался.

И вот как-то этот бойфренд дал дочке разведчика несколько фотопленок с текстом только что вышедшего в Париже «Архипелага» и попросил распечатать каким-нибудь образом. Объяснив эту, мягко говоря, довольно странную просьбу ещё более странным образом. Мол, в связи с положением её отца это самый безопасный способ, так как её никто не заподозрит. А она знала, что я подростком увлекался фотографией и, в свою очередь, обратилась ко мне.

Самое смешное, что у меня к тому времени даже собственного увеличителя не было. Какие-то элементарные деньги на сопутствующие расходы мне дали, и я тупо взял увеличитель на прокат, были в то время для подобного специальные лавочки. И распечатал Солженицына, по-моему, уместилось всё в двух, а то и больше, коробках из-под обуви. Для тех, кто уже не очень помнит или никогда не знал, уточню. В то время существовало множество запретов и ограничений на самую разную литературу, какую-то могли просто конфисковать, за какую-то можно было получить неприятности по работе, могли даже выгнать из партии или комсомола. Но было всего несколько книг, даже хранение которых, не то, что распространение, примитивно грозило тюрьмой. И среди них на первом месте находился именно «Архипелаг ГУЛАГ».

Но я на этом не остановился. Изначально ни о каком вознаграждении и не думал, посчитал для себя достаточным гонораром возможность просто прочесть книгу. Но через некоторое время подружка передала мне от своего бойфренда как бы в благодарность за проделанную работу чеки серии «Д», по-моему, рублей на триста, точнее сейчас уже не вспомню. Я тогда видел эти бумажки первый раз в жизни и представления не имел, что с ними делать. Но умудрился, сейчас уже не стану грузить читателей подробностями каким образом, через кого-то приобрести на эти чеки в специализированной «Березке» два стереомагнитофона «JVC», последний тогда писк моды, и продать их через комиссионку у Планетария тысячи за три, безумные по тем временам деньги, больше чем половина «Жигулей». То есть, в принципе повесил на себя минимум ещё пару достаточно тяжелых уголовных статей.

Но что там какие-то чеки. Я додумался примерно в то же время перепродать, особо не маскируясь, буквально на Пушкинской площади десять крюгеррэндов. Кто в курсе, прекрасно понимает, что это одновременно преступление и по валюте, и по драгоценным металлам. Только по восемьдесят восьмой можно было теоретически получить вплоть до высшей меры. О прочих вероятных неприятностях уже и вовсе молчу.

Не буду больше утомлять перечислением своих идиотских поступков. К сожалению, их было множество, но к счастью ничем трагическим они не закончились, хотя на самой последней грани находились неоднократно. Упомянул обо всем этом лишь для того, чтобы проиллюстрировать, насколько я был безбашенным юношей со слабыми тормозами и склонностью к предельно, мягчайше говоря, глупому поведению. Но вот ещё на каком моменте я хотел бы остановиться.

Движение «хиппи» давно стало классикой и золотым фондом мировой молодежной культуры, особенно шестидесятых. О хиппи вспоминают с ностальгическим придыханием, Вудсток «Волосы» и всё такое прочие. У нас оно появилось с некоторым опозданием и на самом деле было отнюдь не столь массовым, как это нынче описывают некоторые ветераны движения. Но среди моих знакомых хиппи встречались нередко. Так вот, несмотря на всю свою «неформальность» и тягу к разного рода экстриму, с ними я общаться категорически не мог. Даже для меня они были слишком тупыми, запредельно безнравственными, да ещё и очень дурно пахнущими. При этом именно и из поколения, и из движения хиппи вышло множество более чем достойных людей, причем не только художников, писателей и музыкантов, но и физиков, математиков и инженеров. Не будем идеализировать, далеко не все, немало спилось, скололось и скурилось. Но в общем след остался достаточно добрый и положительный.

Я к чему, собственно, обо всём этом вспомнил. Надеюсь, никому из то хоть изредка заглядывал в этот Журнал, причем вне зависимости от того, согласен он со мной хоть в чем-то или придерживается прямо противоположных взглядов, не надо объяснять, как я в принципе могу относиться к тем, ко нынче принято называть «тиктокерами». Тут как бы вариантов не существует. Они могут выходить на протестные акции и закидывать снежками правительственные машины. Они могут потом за это публично каяться. Они могут вовсе ограничиваться своим замкнутым, но всё более расширяющимся и поглощающим окружающее миром. Они могут развлекаться и упиваться собственным «нормальным контентом», а могут пытаться лезть куда-то за его грани и «ловить хайп» на чем угодно. Лично для меня это не имеет никакого значения. Всё равно предельно чуждые и абсолютно бессмысленные существа, вызывающие исключительно отрицательные эмоции и не представляющие никакой интеллектуальной или моральной ценности. Даже особого отвращения нет, просто легкое недоумение по поводу слишком уж нарочитого каприза природы.

Но когда я смотрю на их уродливые дерганые жесты, слышу визгливые раздражающие вскрики, вижу пустые, ничем не обремененные глаза, когда тошнота совсем уж подступает к горлу, я вспоминаю себя девятнадцатилетнего, стоящего с пакетом рэндов у памятника великому поэту, и уже упомянутое смирение спасительно приходит мне на помощь.
вторая

Заветная черта

Есть такое довольно распространенное и не очень понятно откуда взявшееся заблуждение, что это только последнее время человечество стало уходить и погружаться в виртуальную реальность. Конечно же, полная чепуха. Этот путь начался с первого мгновения появления сознания и самоосмысления личности. А конкретные дорожные знаки на предполагаемом маршруте появились с изначальных изображений на скалах и стенах пещер. Нарисовали мамонта и отправились охотится на него туда, именно в виртуальную реальность. С тех пор почти все события и приключения происходят именно там, а то, что здесь, всего лишь жалкое отражение и бледная тень.

Но я сейчас не собираюсь занудно и лукаво мудрствовать слишком широко и в общем, а хочу упомянуть только о локальном, совсем конкретном моменте.

Не очень важно, сам ли Платон придумал и просто пересказал приписываемую ему древнюю легенду о мужчине и женщине как двух разделенных и стремящихся к воссоединению половинках. В любом случае, во-первых, его мысль была дурно, неточно и по сути неверно понята, в, во-вторых, и это самое главное, реально и объективно определенная культурная матрица стала самостоятельным фактором, пройдя определенную историческую трансформацию, уже в том виде, который мы имеем на сегодняшний день. И от этого уже никуда не деться вне зависимости от изначальных платоновских идей и намерений.

В всё на самом деле довольно просто. И это прекрасно понимали ещё двести лет назад самые простые русские маменьки и папеньки уровня Скалозуба. Примерно к середине второго тысячелетия нашей эры именно в виртуальном мире, да, в какой-то степени с использованием осколков гораздо более древних традиций и даже фольклорных мотивов, но достаточно самостоятельно и оригинально начали формироваться понятия так называемой «романной любви». И одновременно совершенствовался сам роман, не столько как жанр, сколько как психологическая и в некоторой степени социально поведенческая модель. Таким образом к веку восемнадцатому образовалась определенная общность девушек, которые сидели по разбросанным на гигантской завьюженной территории усадьбам и читали, кто в переводе, а кто и на языке оригинала романы далеко не бесталанно и несправедливо обиженного историей литературы Самуила Ричардсона. Забот у них было немного, перспектив и возможностей ещё меньше, дворовые девки в сенях семечки лузгают, братья давно разъехались по городам и гарнизонам, до ближайшего соседа десять верст, да и то, когда дорога станет проезжей. И прелестною юное создание неизбежно уходит в виртуальный мир ждать принца не белом коне.

Отсюда эта популярность и эффективность идеи о двух половинках. Папеньки и маменьки были абсолютно правы, когда видели во всем этом большую опасность и соблазнительное зло. Но столь же абсолютно они были обречены на поражение в борьбе с этим. Водители английских кэбов могут быть сколь угодно правы в своей борьбе за исключительное право возить пассажиров по улицам Лондона. Но победа уберизации неизбежна. А любые теоретически рассуждения на эту тему пусты и бесполезны.

Но истина, как бы она не была ущербна на уровне бытовой практике, от того не перестает быть истиной. Особенно, если дело касается фундаментальных основ человеческой личности. Чрезвычайно слабой, изменчивой, экстремально подверженной всяческим влияниям и изначально до предела ветреной. Но всё равно по базовым параметрам абсолютно константной. То есть, или она есть, или её нет. Потому виртуальная аксиома о двух половинках в действительности не имеет никакого смысла совершенно ложная в своей основе.

Нет и не может быть никакого полного слияния или даже полного единения. Каждое человеческое существо, независимо от половой или любой иной принадлежности полностью автономно и суверенно. И недаром наиболее точно это сформулировала не просто женщина, но именно один из наиболее чувственных и, казалось бы, предельно всегда жаждущих слияния душ поэтов:

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие — поражены тоскою…


И не нужен никому тот пресловутый последний стакан воды. Пейте сами, пока пьется.
вторая

Не волнуйтесь, как у Шекспира не получится

Время уже не бежит, а летит. Как будто только вчера «желтые жилеты» разносили Париж, и все заходились в апокалиптических пророчествах. А французские полицейские довольно вяло отбивались, хоть втихую при случае и не упускали возможности кому-нибудь из наиболее борзых навалять как следует.

Наши патриоты тогда выдвинули блестящий и беспроигрышный лозунг: «Вы что хотите, чтобы было как в Париже?» А те слабые мозгами, что в глубине души, может, и не против были бы, чтобы у нас хоть немного было «как в Париже», смущенно тупили глазки и бормотали что-то такое невнятное. И почти все единодушно предрекали скорый крах европейской демократии вместе с их пресловутыми «ценностями». А также видели стоящую на пороге угрозу самой страшной гражданской войны.

Пронеслось и почти уже забылось. Но теперь Америка прислала нам великолепный подарок. Понеслась звезда по кочкам. И снова заполоскалось на наших победных штандартах: «Вы что, хотите, чтобы было как в Нью-Йорке?»

Могу всех успокоить. И тех, и этих. Не будет. И как в Париже, и как в Нью-Йорке. В Москве будет как в Москве, а в Воронеже как Воронеже. Но и это далеко не главное. Доллар не рухнет, американская экономика не развалится, гражданская война там не начнется, государство не изменится в основных и принципиальных своих параметрах, а буза закончится без особых потерь и катаклизмов. Причем произойдет это не в каком-то отдаленном и плохо просматриваемом будущем, а в самом ближайшем и легко проверяемом.

Более того, как я уже неоднократно пытался объяснить свое мнение, Трамп, опять же с моей сугубо субъективной точки зрения, аферист, клоун и просто дурак, очень полезен для США, так и происходящее там сейчас не менее полезно. Эту кастрюльку и надо время от времени встряхивать, чтобы зернышке лучше определили и нашли каждое свое место, а точки над и прошлого формата оказались аккуратнее расставлены.

А грохнется ли Америка? Конечно. Всё грохнется. Земля вряд ли переживет вирус под названием «человеческая цивилизация». Ну, или наоборот.
вторая

Немойбродский

Тут вот отметили день рождения Бродского. Ну, может, не так торжественно, как День победы, но, согласитесь, почти всенародно и вполне достаточно уважительно. По Первому каналу в праймтайм показали большой документальный фильм. Правда, под несколько двусмысленным названием «Бродский не поэт». Но это уже, конечно, мои злобные измышления. Не имели в виду ничего плохого. Просто подчеркнули, что более будут говорить о личности, а не о стихах. И, надо признать, сделали всё достаточно прилично и достойно, без лишней желтизны и эмоциональных перегибов в любую сторону.

А вообще, если отбросить всё наносное и сиюминутное, то Бродский уже давно, так, спокойно, без больших усилий и какой-то принципиальной революционной ломки взглядов и вкусов, стал общепризнанным русским классиком мирового уровня. Со всеми плюсами и минусами этого статуса.

Я, кстати, так за жизнь и не определился, к плюсам и минусам положения классика отнести то, что количество людей «знающих» его, вернее, слышавших о нем и считающих, будто что-то знают, совершенно не соизмеримо с теми, кто действительно читал произведения этого классика (то же относится и практически ко всем видам искусства). Да, наверное, из тех первых попавшихся прохожих на улице многие, кто ответят на вопрос: «Кто такой Бродский», большинство не читало его стихов, максимум, слышало или видело в интернете несколько наиболее часто цитируемых строк. Но вы думаете, с почти всеми другими русскими классиками иначе? Попробуйте выяснить, а многие из ваших знакомых в самом деле читали Гоголя, Достоевского или Бунина. Поверьте, будете удивлены результатом. Но так ли на самом деле это плохо? А всем ли надо читать Достоевского? Глубоко не уверен. Однако тут ни на чем не настаиваю.

А Бродский, да, он и правду принципиально не массовый поэт. Не знаю, существуют в принципе особо массовые, если они истинные поэты, но Бродский точно не из их числа. И сразу же должен признаться без особой гордости и излишнего фрондерства, но и без малейшего смущения, что лично мне поэзия Бродского совсем не близка. И я за многие годы перечитывал лишь одно его стихотворение, да и то не особо часто.

Но я не собираюсь утомлять кого-то изложением своего отношения к поэту Иосифу Бродскому. Это не может быть никому интересно. Кто он и кто я? Тут из меня эксперт или оценщик как из говна пуля. Это Дмитрий Быков может снисходительно судить о тех или иных качественных характеристиках поэзии Бродского. У них, небожителей, там свои счеты и взаимоотношения. Как, знаете, кому-то не только любопытно, но и небесполезно будет понять, почему Толстой считал Шекспира плохим драматургом. Мое подобное мнение не потянет даже на анекдот.

Так что, оставим поэзию вовсе в стороне. А что классик, так тут и обсуждать нечего, факт есть факт, так сложилось и от этого уже никуда не денешься, спорить бессмысленно и нелепо. Я сейчас хотел несколько слов совсем про другое.

Бродского по сути выгнали (хотя, как я понимаю, тут желания сторон в какой-то степени совпали, если не брать в расчет пусть для Бродского жизненно важные, но всё-таки чисто технические моменты) из страны в семьдесят втором. Я был тогда на втором курсе. А ему было тридцать два, он старше меня на четырнадцать лет. Когда мне исполнилось столько же, был, соответственно, восемьдесят шестой. Я тоже, похоже, дошел до ручки и был на пределе, но тут мир начал потрескивать, предвещая разлом и я звериным чутьем ощутил возможность шанса. Это спасло.

Но вернемся к основному. Я никогда, а уж особенно в ранней юности, не был и в малейшей степени диссидентом в советском понимании этого слова. Был настолько поглощён личным и частным, что любые проблемы, типа, «общественного блага» и «социального устройства общества» представлялись мне крайне чуждыми и далекими. Да, искренне ненавидел советскую власть, но все природные силы и способности моего организма оказывались направлены отнюдь не на борьбу с ней в любой форме, а исключительно на возможности отгородиться и автономизироваться.

Однако существовал я, естественно, не в вакууме. И нравы в московской студенческой среде, во всяком случае гуманитарной, были довольно вольные до некоторого, могущего сейчас показаться странным уровня. Помню, первые пару курсов у нас один студент ходил в джинсах, где сзади на одной штанине было чем-о несмываемым написано «Синявский», а на другой – «Даниэль». И никакой особой реакции это не вызывало, он их потом и снял не потому, что чего-то убоялся или кто-то запретил, а, видимо, просто те штаны сносились, а новые пачкать стало жалко.

Со мной на курсе училась, ставшая, если не близкой подругой, то очень доброй приятельницей Лена Вигдорова, племянница той самой знаменитой Фриды Абрамовны. И о её практически тогда уже всемирно известных записях процесса над Бродским разговор тоже иногда заходил. Так что, в определенной степени я был в курсе, хотя острота ситуации к тому времени уже в какой-то мере прошла. И стихи Бродского ходили в «самиздате». Но не могу сказать, что в особо значимых количествах и что пользовались они таким уж бешеным успехом. Да, «Пилигримов» нередко пели, но авторства стихов не сильно при этом педалировалось, и вообще далеко не всем было известно.

Однако именно тогда зародилась и сформулировалась одна из самых больших, так до сих пор и нерешенных загадок. А откуда в принципе взялся тот процесс и почему прицепились именно к Бродскому? В среде интеллигенции, особенно ленинградской, и в то время обычно излагалось, и на долго потом сохранилось мнение, что будто это была такая инстинктивная реакция власти на чуждые ей эстетику и образ мысли, влияющий на параметры поведения. Мол, стихи Бродского слишком депрессивны, если не сказать просто мрачны, а манера существования слишком независима для того времени и общества, потому начальство столь остро и отреагировало. Мне же все эти мудрствования представляются некими «турусами на колесах» и неловким лукавством.

Стихи Бродского ничем по настроению и тону особо не выделялись на фоне поэтов его круга, таких, например, как Рейн, Найман или Бобышев. К тому же, это всё-таки была поэзия, хоть тогда имевшая и большее влияние и более массового читателя, но всё равно несравнимо с прозой и драматургией, дававших образцы стилистики «депрессивности» и гораздо более значительные, вроде выдающейся, на мой вкус, «Утиной охоты».

Что же касается бытового и социального поведения Бродского, то это уже был совсем абсурд, собственно, и сделавший «Процесс» о тунеядстве столь кафкианским и отдельным произведением, если не искусства в чистом виде, то уж культуры, несомненно. Ведь против Бродского было даже не уголовное дело. Указ, по которому его судили, это чистая административка, направленная очень конкретно против «антисоциальных элементов», мешающих мирному обыденному существованию «строителей коммунизма» всякими активными антиобщественными проявлениями, типа пьянства, неприличного, но не совсем попадающего под уголовные статьи о хулиганстве, поведения и прочего подобного непотребства. Пытавшийся, хоть и без особого успеха, прокормить себя на тот момент литературным трудом тихий юноша с массой неврозов, ну, никак под все эти признаки не подходил.

И к тому же, тут следует подчеркнуть особо, Бродский тоже («тоже» в данном случае имею в виду, как и я, понимаю, что звучит довольно смешно и нелепо, но текст-то мой) ни в какой мере не был диссидентом. При самой большой фантазии в его стихах нельзя найти призывов не то, что к свержению, но и к любому конкретному изменению «социального строя». Да и в принципе он по сути никогда не был борцом. Тогда чего?

Можно, конечно, предположить (и, кстати, это подозрение я и сам полностью не отметаю), что в той истории всё исключительно случайно и субъективно. Просто так сложилось. Вроде непреднамеренного «эксцесса исполнителя». Но есть моменты, ставящие эту версию под некоторое сомнение.

Выдающаяся, изумительная сволочь и подонок Филипп Бобков уже в начале этого века дал интервью для телевидения, где сквозь зубы презрительно отозвался о Бродском, мол, человек был дрянь и ничтожество, за границей его, конечно, «вытягивали», но он всё равно ничего не добился. Так и подмывало спросить, почему же ты, скотина, многозвёздный генерал, ближайший сподвижник Андропова, руководитель, наверное, самого мощного и влиятельного отдела КГБ тогда так вцепился в эту «дрянь и ничтожество»? Почему и после стольких лет с его смерти у тебя так мертвеют глаза и леденеет голос при упоминании о нем?

Но это, конечно, всё так, пустая риторика. У бобковых о чем-либо спрашивать бессмысленно. А Бродский так и не стал не только политическим, но хоть сколько-то значимым общественным деятелем. И больше всего терпеть не мог, когда его биографию драматизировали, пытаясь изобразить какого -то особо мятежного страдальца. И в Россию он не то, что не вернулся, а так и не приехал даже на несколько часов, когда уже мог без всяких проблем и, возможно, не без некоторого триумфа. Не захотел. Не надо.

В своей нобелевской речи он сказал:

«Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитавшего, для человека, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко -- и в частности от родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником или властителем дум в деспотии, -- оказаться внезапно на этой трибуне -- большая неловкость и испытание…
Если искусство чему-то и учит (и художника -- в первую голову), то именно частности человеческого существования. Будучи наиболее древней – и наиболее буквальной -- формой частного предпринимательства, оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности -- превращая его из общественного животного в личность».

Ну вот, как-то так получается, что далеко не самый любимый мною поэт, не мыслитель, уровень идей которого оказал на меня судьбоносное влияние, не политик и борец, вдохновивший на какие-то важные и значимые поступки, а просто самодостаточный литератор с неизменной сигаретой в руке стал за жизнь одним из наиболее близких мне людей.
вторая

Закрой глаза, Зулейха

Вот меньше всего я сейчас хочу рассуждать, хороший ли роман написала Гузель Яхина, удачный ли по нему сценарий сделали и талантливый ли сериал сняли. Выскажу на эту тему лишь единственное сугубо субъективное мнение, попутное и более чем необязательное.

Совсем не являюсь поклонником и творчества, и личности Чулпан Хаматовой, но она, для меня несомненно, является очень техничной и профессиональной актрисой высочайшего уровня. Однако будь она даже абсолютным гением, у неё, как Жеглов сказал про Шарапова, десять классов на лбу написано. Более того, у неё там написано окончание с отличием математической спецшколы и последующее высшее образование. По всей своей органике, пластике и всему прочему актерскому инструментарию она тончайший рефлексирующий интеллигент (именно интеллигент, а не интеллектуал, тут у меня как раз имеются определенные сомнения). И темная деревенская женщина в её исполнении выглядит не очень естественно, вне зависимости от национальности, хоть татарская, хоть скандинавская.

Но это всё полная чепуха. Любые литературные, кинематографические или хоть какие прочие, относящиеся к искусству достоинства и недостатки в данном случае не имеют никакого значения. И отношения к развернувшейся ругани по поводу телесериала о раскулаченных в тридцатых.

Тут именно то, о чем я уже писал бессчетное количество раз. Мы не довоевали не только последнюю Войну с Германией, но и Гражданскую. И, похоже, никогда уже не довоюем, пока существует эта страна в нынешнем виде. Помню, в пятидесятых, когда мы детьми играли во дворе магаданских бараков, то по уговору предварительно делились на «наших», называя их красноармейцами, советскими солдатами или просто «красными», и «врагов», которые именовались фашистами, беляками или кулаками.

Кулак был враг. Однозначно и без малейших нюансов. Нас так учили. Кого-то лучше, кого-то хуже, кто-то становился в этом первым учеником, кто-то навсегда оставался двоечником. Но другому не учили в любом случае. В этом вопросе существовало исключительно личное самообразование при соответствующем устройстве собственных мозгов.

На Колыме кулаков я особо не встречал. То есть, видимо, какой-то количество их имелось, но там они не были заметной прослойкой. Впервые с ними познакомился уже в самом конце шестидесятых в Сибири, на Ангаре. Причем не только с потомками, а и с самими настоящими кулаками. Естественно, были они в основном уже глубокими стариками, как ни странно, в отличие от обычной статистики, из них более сохранилось именно стариков, а не старух. Общался даже с человеком, про которого говорили, а он сам, хоть на эту тему особо и не распространялся, но и не отрицал, что он был братом атамана Семенова.

Вот тогда я впервые увидел и, главное, почувствовал истинных врагов советской власти. Не тех прекраснодушных, хоть и перемолотых лагерями, но внутренне не сломленных в своих убеждениях умников, которые утверждали, что сталинское время было всего лишь искажением и компрометацией святых коммунистических идеалов. К которым привык как к большинству выживших и вернувшихся в Москву «реабилитированных». А настоящих, истинных, нутряных врагов, не мудрствующих лукаво и не наводящих тень на плетень. Понятно, что и малейшей мысли о практической борьбе против этой власти у них уже не было, всё ушло на борьбу за свою жизнь и своих близких. Но ненавидели они по-прежнему искренне, горячо и по-настоящему, без малейших компромиссов. За это я им и благодарен более всего. Лучших наставников трудно себе представить.

И здесь не может быть никаких полутонов. Невозможна какая-то вежливая дистанциируемая договоренность с попыткой определения исторической объективности. Мол, с одной стороны, с другой стороны… Это как по поводу Освенцима. Есть абсолютное зло. Что вовсе не обозначает, что на противоположном берегу самое отборное добро, да и добро вообще. Но граница однозначна и безусловна. Или те для тебя враги, или эти.

Так стоит ли в принципе о подобном писать книги, снимать фильмы, просто разговаривать? Не знаю. Кто я такой, чтобы кому-то по данному поводу что-то запрещать или хоть советовать? Каждый решает для себя сам. Мне тут обсуждать нечего и не с кем. Спасибо брату атамана Семенова. Даже если он на самом деле не был братом.

Правда, сам Григорий Михайлович никакого отношения к кулакам не имел. Что в данному случае совсем уж не имеет значения.