Category: литература

вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Голод и жажда

А ещё во всех этих воспоминаниях и спорах очень любопытен и даже весел вот какой момент.
Этот Журнал читают некоторые люди, которые знают меня большую часть жизни, мнением которых я дорожу, так что, не стал бы врать или лицемерить даже при желании, они, уверен, могут засвидетельствовать всё, сказанное мною ниже.

Да, я люблю поесть устрицы, омары, крабы, осетрину и прочие рыбно-морские деликатесы. Из мясного предпочитаю парные бараньи голяшки, хамон и прочие тамбовские окорока. Мне нравится хороший коньяк, бургундское вино, элитное шампанское и прочие очень дорогие напитки. Но при отсутствии или невозможности купить всё это не испытываю и малейших неудобств, прекрасно обхожусь картошкой с селедкой или даже без, могу приготовить вкуснейшие щи из растущей во дворе крапивы и вообще, чего угодно подручного и подножного. И спокойно обхожусь самой дешевой водкой, а нет, так вполне способен хлебнуть неразбавленного спирта без всяких отрицательных последствий.

Я люблю хорошую дорогую обувь, особенно сейчас, когда проблемы с ногами. И одежду предпочитаю удобную и качественную. Но ношу лет пять одни и те же туфли зимой и летом, весь мой гардероб состоит из нескольких пар джинсов, десятка джинсовых же рубах и пары курток. За всю жизнь имел три костюма, каждому из которых даже посвятил отдельную новеллу, но одевал их всего несколько раз, последний лет пятнадцать назад.

Тридцать три года проездил почти безвылазно за рулем, но, за исключением года с небольшим на случайно и вынужденно доставшемся маленьком «Вольво», пользовался исключительно «Жигулями». Когда уже мог купить себе любую машину, надо мною все приятели смеялись, когда я в ряд с их «Мерседесами» ставил где-нибудь свою таратайку. Но мне было не надо, меня устраивало и не хотелось излишне заморачиваться.

Мы с моей нынешней женой прожили лет сорок с чем-то. И последний раз больше чем четверть века назад купили ей длинную испанскую дубленку по бешеные о тем временам деньги, долларов за восемьсот, а то и тысячу. Ей надо было много гулять с родившимся тогда младшим ребенком. Дубленка та в отличном состоянии так с тех пор и весит где-то, а супруга носит какое-то копеечное пальтишко и только смеется, когда я предлагаю ей купить хоть какую-нибудь новую шмотку. Уже не говорю, что у нас в доме нет ни одного хоть сколько-то ценного женского украшения, кроме нескольких дешевых дизайнерских безделушек, привезенных на память из поездок.

Когда недавно я предложил своему двадцатишестилетнему сыну на день рождения купить любой подарок по желанию без ограничения финансового лимита, он попросил какую-то компьютерную программу за несколько сот рублей. Телефон у меня до сих пор кнопочный с фонариком, покупал когда-то, по-моему, за тысячу или чуть дороже, и меня более, чем устраивает.

Я мог себе построить любой самый роскошный загородный особняк, и вокруг моего дома только такие и стоят, но срубил одноэтажную избу из кругляка девять на девять и прекрасно в ней себя чувствую.

Всё это не к тому, что я такой уж бессребреник или аскет, вовсе нет, трачу много, даже, по мнению многих, излишне много, среди приятелей существует такая фраза: «Ну, это только Васильев умеет за подобное так дорого заплатить». Но просто круг моих интересов и в принципе то, от чего я получаю удовольствие, находится далеко от вещей или продуктов, имеющим отношения к понятиям престижности, модности или чисто материальной ценности.

И в юности, и в более уже зрелом возрасте, при той самой советской власти, я никогда не стоял в очередях за каким-то «дефицитом», разве что за книгами, и то очень редко, предпочитая «черный рынок». А уж о том, чтобы давиться за колбасой или ещё какой жратвой, и мысли не было. Попадалось – пользовался, а нет, так совсем не страдал. То есть страдал, и немало, но совсем от других вещей, процессов и событий. Не от того я испытывал голод и не по тем напиткам была моя жажда.

А теперь как раз те, которые большую часть жизни и провели в тех самых очередях, кто скупал по записи в ювелирных безвкусные золотые кольца с огромными красными камнями, выдаваемыми государство за рубины и оказавшимися впоследствии, когда пришла нужда продавать, ничего не стоящими стекляшками, кто доставал себе «Хельги» и сервизы «Мадонна», кто гордился перед знакомыми купленными за две зарплаты у спекулянтов часами «Сейка», одновременно упрекают меня, и что слишком сладко нынче живу, и что клевещу на советскую власть, при которой «всё было».

Да, клянусь, искреннейше плевать мне на то, что у вас было и чего не было. А живу я как могу и пока могу. Никогда ничего ни у кого не украл и не попросил, ни от чего не застрахован, но, если даже помирать буду с голоду, ни к кому претензий не предъявлю и, уж тем более, к вашей помощи не прибегну.

А о том, что в моей жизни было плохого и прекрасного (последнего неизмеримо больше), вспоминаю без всякого раздражения или желания кого-то в чем-то убедить, а особенно поспорить. Исключительно благожелательно и с целью всего лишь зафиксировать в памяти какие-то моменты уходящей, а во многом и вовсе уже ушедшей эпохи. Это максимально нейтральные свидетельские показания, а не протокол допроса обвиняемого.
вторая

Je suis шаман!

С отрочества постоянно испытывал ноту внутреннего дискомфорта от того, что мои эстетические и эмоциональные пристрасти постоянно приходили к некоторому противоречию с рациональным и нравственно-этическим во мне.

Я мучился, но испытывал наслаждение от музыки Вагнера, стихов Вийона, живописи Лотрека или прозы Достоевского. При том, что как личности, они и многие подобные были не просто далеки от мня, но и вовсе представляли собой квинтэссенцию всего самого отвратительного и омерзительного. Понимал, но ничего не мог с собой поделать.

Однако не стану сейчас забираться столь далеко и высоко. Вот из самого последнего и как будто недавнего. Ребята из группы «Война» мне и изначально были довольно противны даже чисто физически, а уж после украинских событий стали и откровенно враждебны. Но их рисунок на разводном мосту, вздымающийся над Петербургом, доставлял и до сих пор мне огромное удовольствие, оставаясь для меня образцом истинного актуального искусства. Павленский, особенно после прибытия в Париж, оказался просто тупым дегенератом. Но фотография на фоне горящей двери Лубянки нравится с каждым днем всё больше и больше. Красота, просто красота и иного слова я подобрать не могу, и иных чувств испытывать не способен.

Очень похоже с Александром Габышевым. Ну, помилуйте, где я, а где «шаман Саша»? Явный экзальтированный придурок со стадами тараканов в голове. А мне жутко нравится. Шаман, идущий от Якутии изгонять нечисть из Кремля, это жест достойный героев Гомера и Данте. Великолепно.

И бороться с собой я бессилен.
вторая

Уже почти белый, но пока ещё немного пушистый

Ну, вот, собственно, и всё. По всем даже самым последним увеличенным нормам выхожу на пенсию. Не уверен, что заработал, но точно поработал достаточно.

Нет, попытаюсь ещё кое-что сделать по мере сил. Например, хотелось бы закончить книгу. Хотя дается всё с большим трудом. К сожалению, знаю, чем она закончится. Но, к счастью, произойдет это уже независимо от меня.

Лежу сейчас у бортика бассейна своего дома. Скоро встану и пойду с женой и сыном в кабак есть устриц под шампанское. И обязательно подниму бокал за всех вас, за тех, кто поздравил и за тех, кто подзабыл, но хотел бы.

Спасибо вам всем большое. Вы очень скрасили мои последние годы вне зависимости от того, были со мной согласны или нет. В любом случае очень благодарен и признателен.

Удачи и будьте счастливы.
вторая

Два нуля

С глубочайшим удовлетворением узнал, что в следующем фильме о Джеймсе Бонде агента 007 будет играть негритянка. Правда, лично для меня это не слишком сенсационно после того, как уже довольно давно в одном из самых популярных сериалов о Шерлоке Холмсе доктора Ватсона играет китаянка.

Но всё равно приятно. Мо-лод-цы!
вторая

Дайте жалобную книгу

Так совершенно случайно вышло, что я за последние несколько дней в хаотичном порядке и без всякой изначальной продуманности прочел несколько текстов и посмотрел несколько фильмов, в которых в разных вариантах встречалась одна и та же коллизия. Которая и раньше меня всегда занимала до уровня крайнего недоумения, но вот я впервые решил написать на эту тему несколько строк.

Муж узнает, что жена ему изменяет. Или жена получает информацию о любовнице у мужа. Факт официального брака тут важен, но не принципиален, ситуация формальной зафиксированности зачастую такая же. И после этого мужик идет и бьёт морду, во всяком случае пытается, разлучнику. Или жена подкарауливает любовницу и в самом мягком варианте устраивает скандал, а то и плещет в лицо кислотой.

То есть, ещё раз уточняем. Претензии в основном предъявляются не своей половине, а совершенно незнакомому человеку. Я сейчас не упоминаю более редкие варианты, когда в треугольнике участвуют родственники или даже всего лишь друзья. Типа, брат (имею в виду реального брата, а не вид обращения), зачем ты переспал с моей женой? Или, слушай, подруга (опять же настоящая подруга в прямом смысле), ты зачем пытаешься затащить в койку моего мужика? Но там другие отношения, выходящие за рамки данной темы.

А я сейчас о дистиллированном варианте. Скажем, заявляется ко мне мужик, которого я впервые вижу и о котором в принципе и малейшего представления не имею, и требует, чтобы я прекратил шашни с Машкой. С какой, собственно, радости? А потому, мол, что она ему клятву верности давала. Ну, так это ведь не я, а она давала, я-то тут причем? Какие ко мне претензии? Это же не вопрос частной собственности, не кошелек или чужая пыжиковая шапка. Как бы предполагается, что Машка самостоятельный человек, обладающий свободой воли и юридической автономией, а не неодушевленный предмет. Почему вопрос о ней должен и даже чисто теоретически может решаться без её участия людьми, между которых вообще не существует каких-либо не то, что обязательств, но даже и просто малейших отношений?

«Увела из семьи». Это что, лошадь из стойла? Бред какой-то. Но, особенно удивляет меня и не это. А то, что именно такой стандарт поведения и реакции воспринимается как норма. И вокруг этого строятся сюжеты как бы оставляя за скобками, что само по себе подобное является шизофреническим извращением.

Уму непостижимо. Моему уму. А большинство понимает. Чувствую себя дураком.
вторая

Ключи от квартиры, где деньги визжат

Вот любопытно. Есть у меня один читатель, довольно регулярно оставляющий комментарии, такой жидоукробразилец и анархист по собственному определению, тексты которого, мне представляется, я в основном понимаю. Ну, то есть на уровне, кажется, знаю, что он имел в виду и хотел сказать. Однако, если меня попросить пересказать им написанное, то, застрелите, не сумею этого сделать. Или сделаю это так, что, подозреваю, он, в свою очередь, может не понять и не согласиться с моим изложением.

Это я, собственно, к тому, что нас вряд ли можно назвать такими уж «родственными душами» или даже просто полными единомышленниками. Но почему-то именно он иногда затрагивает моменты, которые представляются мне редкими совпадениями и вызывают желание отреагировать. Так и только что, говоря совсем по иному поводу, он мимоходом заметил: «Любому из соседей по улице, где жил недавно, дал бы ключ от своего дома, без сомнения. Никому там ничего из моего не надо -до такой степени, чтобы умыкнуть. И сам бы ни у какой из нескольких десятков семей ничего бы не стащил». А я давно хотел отметить такого рода занимательный момент, но всё руки не доходили, а тут решился.

Дело в том, что проблема запирания дверей по не совсем понятной причине интересовала меня ещё с детства. Как ни странно, когда мы жили в отдельной избе в совхозе «Дукча», то на вопросе этом как-то внимание не фиксировалось. Если родители оставляли меня дома одного, то просто спускали во дворе с цепи нашу овчарку Муху и были уверены, что в районе не существует силы, способной прорваться через эту преграду. Но когда мы переехали в Магадан, то дверь в комнате барака начали обязательно запирать. Скажем, вечером уходили в театр, а я сидел внутри запертый и без ключа. Это почему-то меня жутко обижало, и я иногда устраивал безобразные истерики, родители возвращаются, а десяток соседей собрались в коридоре перед нашей дверью и пытаются меня через неё успокоить, а я блажу со всей дури и требую открыть. Родители пытались со мной договориться, но получалось неважно, я поначалу как будто соглашался, что это необходимо для моей же безопасности, но потом часто всё-таки не выдерживал и снова начинал бузить.

В московских коммуналках обычно комнатные двери запирали обязательно. А в квартире на Померанцевом переулке и вовсе замки вешали на всё, вплоть до холодильников в кухне и даже на бак с кипятящимся бельем или кастрюлю с варящимся супом. Но там просто была такая совершенно замечательная и милейшая старуха, Виктория Фёдоровна, больная клептоманией, она таскала всё и ото всюду без разбора, так что тут причина очевидная. Однако двери в комнаты запирали все и во всех прочих квартирах тоже, это даже не обсуждалось. Чайные ложечки из анекдота, они не придуманы, ценностью считалось абсолютно всё, любой стакан, подушка, полотенце, я уже не говорю о куртке или шапке, да, что угодно, могли спереть и этим нанести значительный материальный ущерб. Бумажные салфетки воровали из неприкосновенного запаса, припрятанные к празднику, это не фантазия, а вполне реальный случай.

Меня отчего-то всё это сильно раздражало. И когда стал жить один, то свою комнату в коммуналке на Жуковского не запирал вовсе. И соседям сказал, что если меня нет, а кто-то из приятелей зашел и хочет дождаться, то чтобы пускали без особого разбора, ну, только когда не совсем пьяный и в очень уж непотребном виде. И вы знаете, за все годы ни разу ничего не пропало. То есть, конечно, особо и пропадать было нечему, но я уже говорил, что в цене тогда была любая мелочь, а и её никто не тронул. Единственное, не стоило оставлять на столе откупоренное спиртное. Могли отхлебнуть. Но это по сути и не возбранялось особо. Впрочем, кто-то мог оставить и своё, случались изредка такие приятные неожиданности, приходишь, а у тебя полбутылки водки пара пива. Праздник, кто понимает. И так было во всех коммуналка, в которых я жил года до восьмидесятого.

Свои отдельные квартиры я уже запирал. Двери были фуфловые, замки дерьмовые, но запирал аккуратно. Тому была очень конкретная причина. Это библиотека, над каждой книжкой которой я дрожал, и каждая там досталась мне потом и кровью. А книги кроме прочего, имели тогда и весьма ощутимую ценность, причем обладали исключительной ликвидностью. Боялся, что какой-нибудь алкаш мимоходом сопрет и пропьет за поллитру, например, Данте, за которым я три ночи на морозе в очереди стоял. Но пронесло. Единственный случай был, когда из квартиры в Городке Моссовета украли японские телевизор с видеомагнитофоном, но не мои, а Аркашины, однако, по-моему, это была месть одной из его любовниц, он этим вопросом сам занимался, я в дальнейшие подробности не вникал и не помню толком. А так, в принципе, никаких больше неприятностей такого рода не было.

В первой моей «богатой» квартире уже в середине девяностых у меня круглосуточно охранялся подъезд, дверь была итальянская бронированная за пять тысяч долларов с сейфовыми замками, да ещё внутри имелся замаскированный вмонтированный в стену серьезный сейф профессиональной немецкой фирмы. Но дело в том, что тогда я, как и многие, держал дома крупные суммы наличными, причем не только свои, так что, меры предосторожности, конечно же, требовались. Однако, каюсь, довольно быстро самим сейфом я пользоваться бросил, элементарно ленился, и банковские упаковки долларов валялись часто где угодно, а уж ящик письменного стола в кабинете ими был просто постоянно набит. И это многим было отлично известно. Но вот как-то ни к каким эксцессам не привело, хотя меня нередко и предупреждали, что я слишком расслабляюсь, и плохих историй с ограблениями тогда случалось немерено. Мне, видимо, примитивно везло.

А нынче, уже довольно давно, лет двадцать, если не больше, я снова перестал запирать дверь. То есть нет, деревенский дом у меня заперт, там серьезная металлическая дверь и ставни, хотя и охрана имеется, но здесь иная специфика. Могут бомжи залезть, пожить и нагадить, и это ещё ладно, убрал бы, ничего страшного, но были случаи в окрестностях, когда то ли по злобе, то ли по пьяни поджигали, а такое уже совсем неприятно. Но городскую квартиру я практически не запираю. Домочадцы раздражаются, ворчат, они как-то очень щепетильно к этому относятся, но я себя заставить не могу. И с моей точки зрения воровать у нас нечего.

То есть, имеются какие-то, видимо, достаточно ценные вещи, но они очень специфические, объемные и жутко тяжелые, типа ламповой стереоаппаратуры, и продать её сейчас весьма сложно, и вывозить нужно на грузовике, это уже охрана дома вряд ли пропустит. Ну, и несколько предметов очень дорогих уже лично для меня, однако практическая финансовая стоимость из сомнительная, сложно представить, чтобы кто-то польстился. А так, книги уже никто не ворует, наличные дома в суммах для меня не критических, чего брать-то? Проще на улице кого-нибудь айфон отжать, возни меньше, а навар быстрее и проще.

Но на семью мои аргументы не действуют. Да я никого и не агитирую особо, просто сам даже ключ давно потерял, потому, когда жена без меня запирает и мы изредка не вместе, то приходится созваниваться, благо теперь у всех мобильники, особых проблем нет. При этом меня нельзя назвать таким уж бессребреником и не то, что «последнюю рубаху сниму». То есть, может, и сниму, если надо, но очень хорошо перед этим подумаю и от нечего делать разбрасываться не стану. Но вот как-то с годами забота о бытовых материальных ценностях совсем сошла на нет. Ну, украдут что. Да, и черт с ним. Трудно представить, чтобы я сильно расстроился от какой-то такого рода потери. По большому счету наплевать. Эмоционально никак не задевает. Довольно странно. Я ведь и к деньгам, и к понятиям собственности с полным уважением. Но как-то слегка абстрактно и прохладно.

Возможно потому, что не голодаю и, похоже, не грозит. А про тюрьму и суму помню. Но дверь запирать всё равно лень и нет охоты.
вторая

Сколько стоит бесценное

Норберт Винер был гением. Для меня в этом нет никаких сомнений. Так что, не собираясь выглядеть полным идиотом, и тени мысли не имею с ним спорить. Но задать вопрос и самый явный глупец может хоть Господу. Отнимать это последнее право уж слишком жестоко, потому смиренно прошу простить и выслушать.

Тут недавно в комментарии к моей реплике «Золотая рыбка» один читатель привел цитату из того самого Винера, правда, я так до конца толком и не понял, то ли опровергая меня, то ли поддерживая, но, скорее всего, просто уточняя:

«Мы больше не можем оценивать человека по той работе, которую он выполняет. Мы должны оценивать его как человека.
В этом суть. Вся уйма работы, для которой мы сейчас используем людей, — это работа, в действительности делаемая лучше машинами. Ведь уже давно человеческая энергия стоит немного, поскольку речь идет о физической энергии. Сегодня человек, пожалуй, не смог бы произвести столько энергии, чтобы купить пищу для своего собственного тела.
Реальная коммерческая стоимость его услуг в условиях современной культуры недостаточна. Если мы оцениваем людей, мы не можем оценивать их на этой основе. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, безотносительно к людям, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем человеческим существам надлежащего места в мире, мы погибли».


Но на самом деле у Винера есть и ещё одна, из самых его известных формулировок, даже несколько более жесткая и определенная:

«Представим себе, что вторая революция завершена. Тогда средний человек со средними или ещё меньшими способностями не сможет предложить для продажи ничего, за что стоило бы платить деньги. Выход один — построить общество, основанное на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи».

И тут мне ключевыми представляются два момента. Это «мы должны оценивать» и «на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи».

Но я снова немного отвлекусь на, подозреваю, уже сильно надоевшие читателям воспоминания, однако, слаб, не могу противиться искушению. Мало кто знает и, тем более, помнит, что, помимо всех прочих своих выдающихся качеств, я ещё и являюсь практически основоположником в нашей стране того, что получило довольно условное наименование «издание за свой счет».

Нет, конечно, законов я не принимал, в написании их тоже не участвовал, даже формально первооткрывателем не был. Но свой вклад считаю довольно принципиальным. В восемьдесят девятом, уже практически на пике «перестройки», Госкомиздатом была принята редакция «Положения о выпуске произведений за счет автора», которая разрешила таковое всем организациям, имевшим право на издательскую деятельность. И довольно скоро, как это и было принято в советской прессе, некоторые газеты типа «Комсомолки» или «Вечерки» стали публиковать заметки, как замечательно выполняется очередное прогрессивное решение правительства. Приводились примеры, как какой-то таксист выпустил за свой счет сборник своих баек, мясник опубликовал историю собственной жизни, ветеран поделился воспоминаниями о пребывании в полевом госпитале.

А был ещё такой еженедельник «Книжное обозрение» (не путать с «литературным»), как раз непосредственно и относившийся к Госкомиздату, орган с одной стороны вполне ведомственный и вроде не предназначенный для широкого читателя, несмотря на стотысячный тираж (это сейчас бешеная цифра, а тогда считалось очень скромно по сравнению, например, с двадцатью тремя миллионами той же «Крестьянки», где я тогда работал), но с другой, именно по этой причине в определенных кругах обладавший довольно серьезным профессиональным авторитетом. И вдруг они тоже решили отметиться, напечатали что-то типа рецензии, по-моему как раз на упомянутую книжку таксиста с таким крайне оптимистичным заключением, что стало всё у нас замечательно, теперь каждый может публиковать, что захочет. Я почему-то разозлился, сел и написал им длинное подробное письмо страницах на шести-семи.

Кратко его содержание было следующее. Мол, ну, всякие там бульварные газетенки понятно, но ваше-то отраслевое серьезное издание зачем публикует подобную муть? Я больше двадцати лет работаю корреспондентом в центральной прессе, член соответствующего Союза, лауреат всяких журналистских премий, то есть, без всякой саморекламы, но, видимо, по-русски излагать умею на достаточном для массового читателя уровне, по крайней мере за все годы претензий никто не предъявлял. И вот написал повесть. Никакой политики или порнографии, совершенно нейтральный фантастико-приключенческий текст. Обращался десятка в три самых разных издательств. Подтверждал готовность авансом внести любую предоплату. И меня везде послали, даже не предложив ознакомиться с рукописью. Зачем вы вводите людей в заблуждение? Может, конечно, у этого таксиста оказались какие-то нужные связи, уровня недоступного рядовому журналисту, но ведь система как таковая не работает, не надо врать.

Отправил письмо, выпустил пар и, честно говоря, забыл, тогда навалилось слишком много других насущных дел. Но неожиданно через пару недель мне где-то попадается на глаза очередной номер этого самого «Книжного обозрения», а там половина первой полосы и вся вторая занята публикацией моего письма. Полностью, без малейших купюр и правок. Я даже несколько обалдел. Но опять же усмехнулся и выкинул из головы.

Однако тогда ещё реакция на печатное слово была несколько большей, чем нынче. Дней через десять мне по домашнему раздается звонок: «Здравствуйте, с вами говорит секретарь директора издательства "Художественная литература". Не могли бы вы зайти тогда-то и прихватить с собой рукопись?» Я в назначенное время являюсь в кабинет к Георгию Андреевичу Анджапаридзе, это тогда была величина, как сейчас бы выразились, «неоднозначная», но очень большая с своей области. Он мне так, с порога, начинает не без легкого упрека: «Что же вы, Александр Юрьевич, сразу жалуетесь в инстанции, могли бы сперва зайти, поговорить…» Ага, шкура номенклатурная, как же, зайдешь к тебе поговорить. Но я в объяснения вступать не стал, зачем, спрашиваю, звали-то. Он отвечает: «Ну, понятно зачем. Мне уже звонили сверху. Надо, говорят, реагировать на критику трудящихся. Так что, идите в бухгалтерию, заключайте договор и выписывайте счет, я уже распорядился подготовить. Потом в такой-то кабинет к Ивану Ивановичу Иванову (я реальную фамилию за давностью лет, простите, забыл - А.В.), он назначен вашим редактором, сдайте рукопись, будете с ним работать».

Всё сделал как сказали. Ещё примерно через месяц меня снова зовут к этому Иванову. Прихожу, он протягивает мне мою папку с повестью: «Я вот тут где-то что-то исправил, вот здесь, здесь и здесь надо вычеркнуть, в указанных местах переписать в соответствии с изложенными замечаниями, а, где отмечено, дополнить по соответствующим пунктам». Я диалог не поддержал, взял папку и пошел опять к директору, благо, на сей раз приняли сразу. «Уважаемый Георгий Андреевич! Мы, видимо, изначально друг друга не поняли. Я совершенно не имел в виду интересоваться мнением какого-то Иванова. Если речь идет о чисто технической редактуре, то мы разберемся, но ничего вычеркивать, дописывать или переписывать я не собираюсь, тогда весь смысл издания за свой счет теряется, кто-то что-то явно напутал».

Анджапаридзе сильно помрачнел: «Что значит, какого-то Иванова? Иван Иванович очень опытный и уважаемый человек, член Союза писателей и его мнение чрезвычайно авторитетно». Я отвечаю, что специально успел ознакомиться с творчеством писателя Иванова. Он выпустил в Рязанском издательстве, когда работал там главным редактором районной газеты, несколько сборников стихов о Родине. В моем понимании это чистый бред и графомания. Но я не претендую на свое мнение как экспертное. А всего лишь отмечаю, что для меня Иван Иванович никаким авторитетом не является. Впрочем, совершенно вне зависимости от личности и вкусов самого товарища Иванова, в данном случае речь идет о самом принципе. У нас с издательством имеется взаимный договор, он чисто финансовый и там нет ничего про чьи-то литературные предпочтения. Потому просто прошу исполнять подписанное.

От такой моей сомнительной вежливости директор совсем погрустнел: «Александр Юрьевич, дорогой, нельзя же так. У нас всё-таки солидное серьезное издательство, мы выпускаем вас под своей маркой, должны же быть какие-то критерии. А то получается, что мы должны ставить свое имя на любую чепуху без всякого разбора?» Я постарался быть предельно корректным: «Уважаемый товарищ директор, полностью с вами согласен. И будь моя воля, то вовсе не накладывал такого рода обязательства на уже существующие издательства со сложившимися вкусовыми предпочтениями и эстетическими принципами, а создал бы для этой цели отдельные полиграфические салоны, которые выполняли бы чисто техническую функцию по изданию книг и просто зарабатывали бы деньги. Но поскольку в данный момент закон сформулирован именно так, то я вынужден настаивать на том, чтобы он всего лишь исполнялся. И единственными критериями тут могут быть только отсутствие в моем тексте чего-то криминального, вроде призывов к насильственному свержению государственного строя или нецензурных выражений, и моя возможность заплатить довольно крупную сумму денег, не только покрывающую ваши расходы, но и обеспечивающую весьма солидную прибыль».

Дальнейшие подробности опущу. Но в результате именно эта моя книжка стала по сути первым в стране действительно реальным «изданием за счет автора» без всякого блата, связей или иных форм чьей-то личной заинтересованности. С тех пор, как всем прекрасно известно, ситуация принципиально изменилась. Издать книгу ты можешь где угодно в любом количестве и исключительно на основании финансового критерия. Но более того, уже и издавать ничего не надо. Совершенно бесплатно размещай что хочешь в интернете и, если, конечно, это для тебя не способ заработка, имеешь возможность выхода на читателя много более массового, чем через почти любое печатное издание.

Улучшило ли это хоть чуть качество создаваемой и издаваемой литературы? Сильно подозреваю, что нет. Впрочем, я также не согласен, что ухудшило, но это уже отдельный разговор. Помогло ли это лично мне или хотя бы немного поспособствовало стать известным писателем? Нет, ничуть. Так почему же тогда я воспринимаю такую нынешнюю ситуацию как одну из немногих безусловных и основных ценностей, привнесенных временем и изменением государственного строя?

По кочану. Никаких рациональных объяснений нет. Как и любых реальных профитов и преимуществ. Кроме того, что я могу забыть о существовании мнения члена Союза писателей Ивана Ивановича Иванова и не воспринимать его как любого рода критерий.

Но к чему я это всё вспомнил? Да, собственно, только по поводу гениальных прозрений Винера про «мы должны оценивать» и «на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи». Кто и как оценивать-то будет и что это за ценности, чем измеряются, если «отличны от купли-продажи»? Иванов мою человеческую, творческую и иную ценность определит или я его?

Вот сам начал с фразы «Норберт Винер был гением». И действительно искренне в этом уверен. Но знаю весьма солидных, по всем общепринятым параметрам вполне неглупых людей, причем в кибернетике образованных и понимающих явно лучше, чем я, которые абсолютно с этим не согласны. Знаком с опять же в стандартном понимании серьезными физиками-теоретиками, считающими Эйнштейна шарлатаном и невежественным фокусником. Для Дмитрия Быкова Сергей Довлатов посредственный писатель. Толстой «почувствовал неотразимое отвращение», когда прочел лучшие пьесы Шекспира.

Но это, конечно, всё так, лирика. Кто кого кем считает и от чтения чего получает удовольствие. Но если речь заходе об оплате, о распределении чисто материальных ценностей в зависимости от «человеческих ценностей», то чем и кто мерить будет в граммах? Опять Иван Иванович Иванов под руководством Анджапаридзе?
вторая

Ни страны, ни погоста

Я эту ноту заметил уже давно. Даже самые наши что ни на есть отъявленные и упертые патриоты с государственниками, которые время от времени, особо в полемическом запале, могут брякнуть любую гадость и пакость о ком угодно из так называемых условных «диссидентов» всех времен и видов, начиная от Сахарова и заканчивая даже почти любимым и официально признанным Путиным Солженицыным, как-то то ли опасаются, то ли искренне не хотят от смутно чувствуемого родства и уважения, но отчего-то почти никогда не затрагивают Бродского.

И вот буквально вчера на одном из наиболее пропагандистски заостренных федеральных телеканалов из уст совсем уже запредельного государственника я вдруг слышу, причем как будто ни к селу, ни к городу, без всяких видимых поводов, типа завершающей суточную порцию просвещения народа фразы, что, мол, а Бродский никогда не путал политические и жизненные разногласия с любовью к родине и не позволял себе о ней оскорбительно высказываться, в отличие от…

А ведь действительно, как-то тихонько и почти незаметно последние годы Иосиф Бродский превратился у нас из откровенного врага, бунтаря, заумного еврейского рифмоплета для зажравшейся антинародной элиты в предмет не просто национальной гордости, но истинного и талантливейшего сторонника и защитника империи и русских духовных ценностей, что перекрывает любые возможные мелкие недостатки и нюансы, делая его фигуру практически неприкосновенной для любого и самого небольшого негатива.

И я вдруг задумался, а что такое и кто такой лично для меня Иосиф Бродский? Но ответ как будто лежит, вернее, в данном случае больше стоит (простите за туповатую шутку) на поверхности. Как и все прочие писатели и поэты, кроме редчайших исключений, относящихся к тем, с кем был близок или хотя бы хорошо знаком, это просто семь томов собрания сочинений на полке в шкафу. Они не зачитаны до дыр, не переложены закладками, даже сразу толком не поймешь, сколь часто ими пользовались.

Хотя, конечно, пользовались. Но я при этом отнюдь не могу сказать, что Бродский из самых любимых и близких мне поэтов. Его книги не являются и никогда не являлись предметом ежедневного или, по крайней мере, регулярного и частого обращения к ним. Но читал и часто не без удовольствия. Считаю ли при этом великим или что подобное? Смешно. А кто я, собственно, такой, чтобы судить? Для меня лишь несомненно, что его творческие возможности и уровень таланта явно и значительно превышают мои собственные, потому, как, не будучи исследователем океана я, купаясь у берега, не берусь судить о всем безбрежном пространстве, а просто наслаждаюсь тем, чем могу воспользоваться, так и с поэзией Бродского, раскрываю страницы и мне этого достаточно.

К тому же, здесь слишком много субъективного. Я читал у немалого количества весьма известных, просвещённых и достойных людей с общепризнанным литературным вкусом, что «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» это крупнейший художественный провал поэта, чуть ли не кощунство и жуткая пошлость, недостойная не то, что мастера, но и любого приличного человека. А для меня здесь одни из самых пронзительных, искренних и чистых стихов о любви, с которыми я когда-либо сталкивался. И что с этим поделаешь, и надо ли что-то с этим делать?

Вообще-то, в этих семи толстых томах бездна всего самого разного. Бродский объективно много для поэта написал и стихов, и всякого рода прозы, и прочитал лекций, и дал интервью, и произнес речей. У всего Лермонтова, не говорю уже о Грибоедове, если собрать до последней строчки из писем и росчерков в альбомах, то и половины не наберется. Происходило это в самых разных временах, жизненных ситуациях, настроениях, чисто практических бытовых условиях и многом прочем, неизбежно влияющем на каждое слово. И, естественно, там можно в принципе найти что угодно по собственному вкусу и подтверждающее или, наоборот, опровергающее любое мнение.

Был ли Бродский «имперцем»? Как он относился к Украине? Был ли он расистом или какого-то рода националистом? Каково его понимание демократии? Любил ли он Россию? Какие у него взаимоотношения с патриотизмом? Тут можно продолжать до бесконечности. Но на любой вопрос ответ может быть одновременно и совершенно любым, в зависимости от желания и мировоззрения вопрошающего, и абсолютно одинаковым, то есть даже на самом деле единственным. А черт его знает. Как вам угодно. Он писал стихи, а не создавал политическую партию и не рвался с ней к власти. Вам стихи-то нравятся? Близки? Нужны? Ну, так читайте. А нет, так нет, какие проблемы?

Вот уж что точно и несомненно, он к вам не лезет. Не настаивает, не втирается в доверие и ни к чему не призывает. Более того, как раз постоянно подчеркивает, что прекрасно может и всегда мог обойтись и без вас, потому полностью принимает и уважает вашу возможность и право обойтись без него. Так что, в навязчивости его никак упрекнуть нельзя. Тут я сторонник старого воровского уклада: «Начальник, что можешь доказать, то я на себя беру и не отпираюсь, но лишнего ты на меня не вешай, это не по понятиям».

А по поводу отношения к империи вообще и России в частности… Да то же самое. Под любое собственное настроение, состояние или мнение можете найти то, что сами захотите. От заезженного «лучше жить в провинции у моря» до так многим полюбившегося «кость посмертной радости с привкусом Украины» или чего угодно иного, каждому близкого. Другое дело, что кто-то ищет это у Бродского, кто-то у Проханова, кто-то у Лимонова, а кто-то, скажем, у Прилепина или подобных. Ну, тут совсем уже вопрос вкуса и не обсуждается.

Я же сейчас, не вступая ни в какие эстетические и литературные дискуссии хочу сказать несколько про другое. У меня есть близкий приятель, который не очень стандартно реагирует на мои кулинарные изыски. Обычно, когда я очень стараюсь, а я часто стараюсь, то гости, даже самые привередливые и искушенные в гастрономии, иногда совсем искренне, а, может, и не очень, но соблюдая правила приличия, рассыпаются в похвалах и неоднократно повторяют, как сегодня получилось вкусно. А этот приятель практически никогда вообще никак не реагирует. Нет, то есть он обладает отменным аппетитом и нормально закусывает, но совершенно нейтрально, без малейших комментариев. Благодарит, конечно, но абсолютно формально и без всякого разбора, одинаково и за какую-нибудь «катаплану», над которой я простоял полдня, и за отрезанный под рюмку кусок краковской колбасы.

И вот вчера он у меня ужинал. Я не то, что специально к его приходу, но просто так совпало и удачно сложилось, приготовил кастрюлю одного из самых своих любимых и весьма трудоемких блюд, баранину, тушеную в овощах. И я после закусок положил приятелю на горячее полную «с верхом» глубокую тарелку этого мяса. К сожалению, за моим столом никто не молодеет, не только я, так что с годами все стали есть сильно меньше и уже привычно, когда многие просят «не накладывать», но тут я не удержался, плюхнул от души, с запасом, уж очень самому понравилось. Однако, признаюсь, был несколько удивлен, когда он всё съел. А через несколько минут жена, проходя мимо плиты, автоматически спросила гостя, не положить ли ему ещё. И он протянул тарелку: «Да, если там осталось».

Так ничего и не сказал про баранину. Но, вы знаете, это для меня дороже самых изысканных похвал. Ничего и не надо говорить. Поступка более чем достаточно.

Задолго до отъезда ещё всего лишь двадцатидвухлетний и полный жизненных сил Бродский написал в моем понимании совершенно невероятные для такого возраста по глубине понимания некоторых вещей строки, одни из самых в его творчестве лично мне близких, про то, как на Васильевский остров он придет умирать. Но он не просто не приехал умирать на Васильевский остров. Он вовсе никогда ни разу не приехал в Россию. Хотя его последние годы постоянно звали, приглашали, просили. Он отговаривался с разной степенью убедительности, то какими-то высшими духовными или эмоциональными соображениями, то просто физическим состоянием и здоровьем. Но это, конечно же, всё полная чепуха. Не приехал потому, что не захотел. Не империи, не России, вообще ничего не захотел. Вот вам и все исчерпывающие ответы на любые идиотские вопросы. Как говорит мой вежливый сын в подобных ситуациях: «Нет, спасибо, я не голоден».

А умереть Бродский предпочел в Нью-Йорке. Да и то, я далеко не уверен, что в данном случае что-то «предпочел», его нашли в кабинете полностью одетым и готовящимся к завтрашней лекции. И опять же, вопреки среди некоторых распространенному мнению, на другом, венецианском острове, его перезахоронили не по завещанию, а всего лишь жене представилось так для неё удобнее. Неплохой остров Сан-Микеле. Но, на мой вкус, не сильно лучше Васильевского. Впрочем, сам Бродский как-то писал: «бесчувственному телу равно повсюду истлевать». И вот тут я с ним полностью согласен.

Хоть и не поэт.
вторая

Реклама

Латынина написала книжку про Христа. Мягко говоря, далеко не первое произведение на данную тему. К тому же, многое украдено у меня, и даже не из написанного, а прямо из головы. Как про несправедливость владения Россией Сибири.

Но не надо мелочиться. Ради развлечения очень рекомендую почитать. На дом доставят за четыреста рублей с небольшим, а, чтобы в квартире лишнего места не занимать, можно официально купить и скачать вообще за триста с копейками. Средняя бутылка водки у нас в "Перекрестке".

Обязательно на эту тему как-нибудь и когда-нибудь поговорю, потому не только рекомендую, но и практически прошу. Купите. Хотя бы просмотрите. В любом случае полезнее горькой злодейки. И закуски особой не требует. Тоже плюс. Не жадничайте.