Category: литература

вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Je suis шаман!

С отрочества постоянно испытывал ноту внутреннего дискомфорта от того, что мои эстетические и эмоциональные пристрасти постоянно приходили к некоторому противоречию с рациональным и нравственно-этическим во мне.

Я мучился, но испытывал наслаждение от музыки Вагнера, стихов Вийона, живописи Лотрека или прозы Достоевского. При том, что как личности, они и многие подобные были не просто далеки от мня, но и вовсе представляли собой квинтэссенцию всего самого отвратительного и омерзительного. Понимал, но ничего не мог с собой поделать.

Однако не стану сейчас забираться столь далеко и высоко. Вот из самого последнего и как будто недавнего. Ребята из группы «Война» мне и изначально были довольно противны даже чисто физически, а уж после украинских событий стали и откровенно враждебны. Но их рисунок на разводном мосту, вздымающийся над Петербургом, доставлял и до сих пор мне огромное удовольствие, оставаясь для меня образцом истинного актуального искусства. Павленский, особенно после прибытия в Париж, оказался просто тупым дегенератом. Но фотография на фоне горящей двери Лубянки нравится с каждым днем всё больше и больше. Красота, просто красота и иного слова я подобрать не могу, и иных чувств испытывать не способен.

Очень похоже с Александром Габышевым. Ну, помилуйте, где я, а где «шаман Саша»? Явный экзальтированный придурок со стадами тараканов в голове. А мне жутко нравится. Шаман, идущий от Якутии изгонять нечисть из Кремля, это жест достойный героев Гомера и Данте. Великолепно.

И бороться с собой я бессилен.
вторая

Уже почти белый, но пока ещё немного пушистый

Ну, вот, собственно, и всё. По всем даже самым последним увеличенным нормам выхожу на пенсию. Не уверен, что заработал, но точно поработал достаточно.

Нет, попытаюсь ещё кое-что сделать по мере сил. Например, хотелось бы закончить книгу. Хотя дается всё с большим трудом. К сожалению, знаю, чем она закончится. Но, к счастью, произойдет это уже независимо от меня.

Лежу сейчас у бортика бассейна своего дома. Скоро встану и пойду с женой и сыном в кабак есть устриц под шампанское. И обязательно подниму бокал за всех вас, за тех, кто поздравил и за тех, кто подзабыл, но хотел бы.

Спасибо вам всем большое. Вы очень скрасили мои последние годы вне зависимости от того, были со мной согласны или нет. В любом случае очень благодарен и признателен.

Удачи и будьте счастливы.
вторая

Два нуля

С глубочайшим удовлетворением узнал, что в следующем фильме о Джеймсе Бонде агента 007 будет играть негритянка. Правда, лично для меня это не слишком сенсационно после того, как уже довольно давно в одном из самых популярных сериалов о Шерлоке Холмсе доктора Ватсона играет китаянка.

Но всё равно приятно. Мо-лод-цы!
вторая

Дайте жалобную книгу

Так совершенно случайно вышло, что я за последние несколько дней в хаотичном порядке и без всякой изначальной продуманности прочел несколько текстов и посмотрел несколько фильмов, в которых в разных вариантах встречалась одна и та же коллизия. Которая и раньше меня всегда занимала до уровня крайнего недоумения, но вот я впервые решил написать на эту тему несколько строк.

Муж узнает, что жена ему изменяет. Или жена получает информацию о любовнице у мужа. Факт официального брака тут важен, но не принципиален, ситуация формальной зафиксированности зачастую такая же. И после этого мужик идет и бьёт морду, во всяком случае пытается, разлучнику. Или жена подкарауливает любовницу и в самом мягком варианте устраивает скандал, а то и плещет в лицо кислотой.

То есть, ещё раз уточняем. Претензии в основном предъявляются не своей половине, а совершенно незнакомому человеку. Я сейчас не упоминаю более редкие варианты, когда в треугольнике участвуют родственники или даже всего лишь друзья. Типа, брат (имею в виду реального брата, а не вид обращения), зачем ты переспал с моей женой? Или, слушай, подруга (опять же настоящая подруга в прямом смысле), ты зачем пытаешься затащить в койку моего мужика? Но там другие отношения, выходящие за рамки данной темы.

А я сейчас о дистиллированном варианте. Скажем, заявляется ко мне мужик, которого я впервые вижу и о котором в принципе и малейшего представления не имею, и требует, чтобы я прекратил шашни с Машкой. С какой, собственно, радости? А потому, мол, что она ему клятву верности давала. Ну, так это ведь не я, а она давала, я-то тут причем? Какие ко мне претензии? Это же не вопрос частной собственности, не кошелек или чужая пыжиковая шапка. Как бы предполагается, что Машка самостоятельный человек, обладающий свободой воли и юридической автономией, а не неодушевленный предмет. Почему вопрос о ней должен и даже чисто теоретически может решаться без её участия людьми, между которых вообще не существует каких-либо не то, что обязательств, но даже и просто малейших отношений?

«Увела из семьи». Это что, лошадь из стойла? Бред какой-то. Но, особенно удивляет меня и не это. А то, что именно такой стандарт поведения и реакции воспринимается как норма. И вокруг этого строятся сюжеты как бы оставляя за скобками, что само по себе подобное является шизофреническим извращением.

Уму непостижимо. Моему уму. А большинство понимает. Чувствую себя дураком.
вторая

Сколько стоит бесценное

Норберт Винер был гением. Для меня в этом нет никаких сомнений. Так что, не собираясь выглядеть полным идиотом, и тени мысли не имею с ним спорить. Но задать вопрос и самый явный глупец может хоть Господу. Отнимать это последнее право уж слишком жестоко, потому смиренно прошу простить и выслушать.

Тут недавно в комментарии к моей реплике «Золотая рыбка» один читатель привел цитату из того самого Винера, правда, я так до конца толком и не понял, то ли опровергая меня, то ли поддерживая, но, скорее всего, просто уточняя:

«Мы больше не можем оценивать человека по той работе, которую он выполняет. Мы должны оценивать его как человека.
В этом суть. Вся уйма работы, для которой мы сейчас используем людей, — это работа, в действительности делаемая лучше машинами. Ведь уже давно человеческая энергия стоит немного, поскольку речь идет о физической энергии. Сегодня человек, пожалуй, не смог бы произвести столько энергии, чтобы купить пищу для своего собственного тела.
Реальная коммерческая стоимость его услуг в условиях современной культуры недостаточна. Если мы оцениваем людей, мы не можем оценивать их на этой основе. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, безотносительно к людям, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем человеческим существам надлежащего места в мире, мы погибли».


Но на самом деле у Винера есть и ещё одна, из самых его известных формулировок, даже несколько более жесткая и определенная:

«Представим себе, что вторая революция завершена. Тогда средний человек со средними или ещё меньшими способностями не сможет предложить для продажи ничего, за что стоило бы платить деньги. Выход один — построить общество, основанное на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи».

И тут мне ключевыми представляются два момента. Это «мы должны оценивать» и «на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи».

Но я снова немного отвлекусь на, подозреваю, уже сильно надоевшие читателям воспоминания, однако, слаб, не могу противиться искушению. Мало кто знает и, тем более, помнит, что, помимо всех прочих своих выдающихся качеств, я ещё и являюсь практически основоположником в нашей стране того, что получило довольно условное наименование «издание за свой счет».

Нет, конечно, законов я не принимал, в написании их тоже не участвовал, даже формально первооткрывателем не был. Но свой вклад считаю довольно принципиальным. В восемьдесят девятом, уже практически на пике «перестройки», Госкомиздатом была принята редакция «Положения о выпуске произведений за счет автора», которая разрешила таковое всем организациям, имевшим право на издательскую деятельность. И довольно скоро, как это и было принято в советской прессе, некоторые газеты типа «Комсомолки» или «Вечерки» стали публиковать заметки, как замечательно выполняется очередное прогрессивное решение правительства. Приводились примеры, как какой-то таксист выпустил за свой счет сборник своих баек, мясник опубликовал историю собственной жизни, ветеран поделился воспоминаниями о пребывании в полевом госпитале.

А был ещё такой еженедельник «Книжное обозрение» (не путать с «литературным»), как раз непосредственно и относившийся к Госкомиздату, орган с одной стороны вполне ведомственный и вроде не предназначенный для широкого читателя, несмотря на стотысячный тираж (это сейчас бешеная цифра, а тогда считалось очень скромно по сравнению, например, с двадцатью тремя миллионами той же «Крестьянки», где я тогда работал), но с другой, именно по этой причине в определенных кругах обладавший довольно серьезным профессиональным авторитетом. И вдруг они тоже решили отметиться, напечатали что-то типа рецензии, по-моему как раз на упомянутую книжку таксиста с таким крайне оптимистичным заключением, что стало всё у нас замечательно, теперь каждый может публиковать, что захочет. Я почему-то разозлился, сел и написал им длинное подробное письмо страницах на шести-семи.

Кратко его содержание было следующее. Мол, ну, всякие там бульварные газетенки понятно, но ваше-то отраслевое серьезное издание зачем публикует подобную муть? Я больше двадцати лет работаю корреспондентом в центральной прессе, член соответствующего Союза, лауреат всяких журналистских премий, то есть, без всякой саморекламы, но, видимо, по-русски излагать умею на достаточном для массового читателя уровне, по крайней мере за все годы претензий никто не предъявлял. И вот написал повесть. Никакой политики или порнографии, совершенно нейтральный фантастико-приключенческий текст. Обращался десятка в три самых разных издательств. Подтверждал готовность авансом внести любую предоплату. И меня везде послали, даже не предложив ознакомиться с рукописью. Зачем вы вводите людей в заблуждение? Может, конечно, у этого таксиста оказались какие-то нужные связи, уровня недоступного рядовому журналисту, но ведь система как таковая не работает, не надо врать.

Отправил письмо, выпустил пар и, честно говоря, забыл, тогда навалилось слишком много других насущных дел. Но неожиданно через пару недель мне где-то попадается на глаза очередной номер этого самого «Книжного обозрения», а там половина первой полосы и вся вторая занята публикацией моего письма. Полностью, без малейших купюр и правок. Я даже несколько обалдел. Но опять же усмехнулся и выкинул из головы.

Однако тогда ещё реакция на печатное слово была несколько большей, чем нынче. Дней через десять мне по домашнему раздается звонок: «Здравствуйте, с вами говорит секретарь директора издательства "Художественная литература". Не могли бы вы зайти тогда-то и прихватить с собой рукопись?» Я в назначенное время являюсь в кабинет к Георгию Андреевичу Анджапаридзе, это тогда была величина, как сейчас бы выразились, «неоднозначная», но очень большая с своей области. Он мне так, с порога, начинает не без легкого упрека: «Что же вы, Александр Юрьевич, сразу жалуетесь в инстанции, могли бы сперва зайти, поговорить…» Ага, шкура номенклатурная, как же, зайдешь к тебе поговорить. Но я в объяснения вступать не стал, зачем, спрашиваю, звали-то. Он отвечает: «Ну, понятно зачем. Мне уже звонили сверху. Надо, говорят, реагировать на критику трудящихся. Так что, идите в бухгалтерию, заключайте договор и выписывайте счет, я уже распорядился подготовить. Потом в такой-то кабинет к Ивану Ивановичу Иванову (я реальную фамилию за давностью лет, простите, забыл - А.В.), он назначен вашим редактором, сдайте рукопись, будете с ним работать».

Всё сделал как сказали. Ещё примерно через месяц меня снова зовут к этому Иванову. Прихожу, он протягивает мне мою папку с повестью: «Я вот тут где-то что-то исправил, вот здесь, здесь и здесь надо вычеркнуть, в указанных местах переписать в соответствии с изложенными замечаниями, а, где отмечено, дополнить по соответствующим пунктам». Я диалог не поддержал, взял папку и пошел опять к директору, благо, на сей раз приняли сразу. «Уважаемый Георгий Андреевич! Мы, видимо, изначально друг друга не поняли. Я совершенно не имел в виду интересоваться мнением какого-то Иванова. Если речь идет о чисто технической редактуре, то мы разберемся, но ничего вычеркивать, дописывать или переписывать я не собираюсь, тогда весь смысл издания за свой счет теряется, кто-то что-то явно напутал».

Анджапаридзе сильно помрачнел: «Что значит, какого-то Иванова? Иван Иванович очень опытный и уважаемый человек, член Союза писателей и его мнение чрезвычайно авторитетно». Я отвечаю, что специально успел ознакомиться с творчеством писателя Иванова. Он выпустил в Рязанском издательстве, когда работал там главным редактором районной газеты, несколько сборников стихов о Родине. В моем понимании это чистый бред и графомания. Но я не претендую на свое мнение как экспертное. А всего лишь отмечаю, что для меня Иван Иванович никаким авторитетом не является. Впрочем, совершенно вне зависимости от личности и вкусов самого товарища Иванова, в данном случае речь идет о самом принципе. У нас с издательством имеется взаимный договор, он чисто финансовый и там нет ничего про чьи-то литературные предпочтения. Потому просто прошу исполнять подписанное.

От такой моей сомнительной вежливости директор совсем погрустнел: «Александр Юрьевич, дорогой, нельзя же так. У нас всё-таки солидное серьезное издательство, мы выпускаем вас под своей маркой, должны же быть какие-то критерии. А то получается, что мы должны ставить свое имя на любую чепуху без всякого разбора?» Я постарался быть предельно корректным: «Уважаемый товарищ директор, полностью с вами согласен. И будь моя воля, то вовсе не накладывал такого рода обязательства на уже существующие издательства со сложившимися вкусовыми предпочтениями и эстетическими принципами, а создал бы для этой цели отдельные полиграфические салоны, которые выполняли бы чисто техническую функцию по изданию книг и просто зарабатывали бы деньги. Но поскольку в данный момент закон сформулирован именно так, то я вынужден настаивать на том, чтобы он всего лишь исполнялся. И единственными критериями тут могут быть только отсутствие в моем тексте чего-то криминального, вроде призывов к насильственному свержению государственного строя или нецензурных выражений, и моя возможность заплатить довольно крупную сумму денег, не только покрывающую ваши расходы, но и обеспечивающую весьма солидную прибыль».

Дальнейшие подробности опущу. Но в результате именно эта моя книжка стала по сути первым в стране действительно реальным «изданием за счет автора» без всякого блата, связей или иных форм чьей-то личной заинтересованности. С тех пор, как всем прекрасно известно, ситуация принципиально изменилась. Издать книгу ты можешь где угодно в любом количестве и исключительно на основании финансового критерия. Но более того, уже и издавать ничего не надо. Совершенно бесплатно размещай что хочешь в интернете и, если, конечно, это для тебя не способ заработка, имеешь возможность выхода на читателя много более массового, чем через почти любое печатное издание.

Улучшило ли это хоть чуть качество создаваемой и издаваемой литературы? Сильно подозреваю, что нет. Впрочем, я также не согласен, что ухудшило, но это уже отдельный разговор. Помогло ли это лично мне или хотя бы немного поспособствовало стать известным писателем? Нет, ничуть. Так почему же тогда я воспринимаю такую нынешнюю ситуацию как одну из немногих безусловных и основных ценностей, привнесенных временем и изменением государственного строя?

По кочану. Никаких рациональных объяснений нет. Как и любых реальных профитов и преимуществ. Кроме того, что я могу забыть о существовании мнения члена Союза писателей Ивана Ивановича Иванова и не воспринимать его как любого рода критерий.

Но к чему я это всё вспомнил? Да, собственно, только по поводу гениальных прозрений Винера про «мы должны оценивать» и «на человеческих ценностях, отличных от купли-продажи». Кто и как оценивать-то будет и что это за ценности, чем измеряются, если «отличны от купли-продажи»? Иванов мою человеческую, творческую и иную ценность определит или я его?

Вот сам начал с фразы «Норберт Винер был гением». И действительно искренне в этом уверен. Но знаю весьма солидных, по всем общепринятым параметрам вполне неглупых людей, причем в кибернетике образованных и понимающих явно лучше, чем я, которые абсолютно с этим не согласны. Знаком с опять же в стандартном понимании серьезными физиками-теоретиками, считающими Эйнштейна шарлатаном и невежественным фокусником. Для Дмитрия Быкова Сергей Довлатов посредственный писатель. Толстой «почувствовал неотразимое отвращение», когда прочел лучшие пьесы Шекспира.

Но это, конечно, всё так, лирика. Кто кого кем считает и от чтения чего получает удовольствие. Но если речь заходе об оплате, о распределении чисто материальных ценностей в зависимости от «человеческих ценностей», то чем и кто мерить будет в граммах? Опять Иван Иванович Иванов под руководством Анджапаридзе?
вторая

Ни страны, ни погоста

Я эту ноту заметил уже давно. Даже самые наши что ни на есть отъявленные и упертые патриоты с государственниками, которые время от времени, особо в полемическом запале, могут брякнуть любую гадость и пакость о ком угодно из так называемых условных «диссидентов» всех времен и видов, начиная от Сахарова и заканчивая даже почти любимым и официально признанным Путиным Солженицыным, как-то то ли опасаются, то ли искренне не хотят от смутно чувствуемого родства и уважения, но отчего-то почти никогда не затрагивают Бродского.

И вот буквально вчера на одном из наиболее пропагандистски заостренных федеральных телеканалов из уст совсем уже запредельного государственника я вдруг слышу, причем как будто ни к селу, ни к городу, без всяких видимых поводов, типа завершающей суточную порцию просвещения народа фразы, что, мол, а Бродский никогда не путал политические и жизненные разногласия с любовью к родине и не позволял себе о ней оскорбительно высказываться, в отличие от…

А ведь действительно, как-то тихонько и почти незаметно последние годы Иосиф Бродский превратился у нас из откровенного врага, бунтаря, заумного еврейского рифмоплета для зажравшейся антинародной элиты в предмет не просто национальной гордости, но истинного и талантливейшего сторонника и защитника империи и русских духовных ценностей, что перекрывает любые возможные мелкие недостатки и нюансы, делая его фигуру практически неприкосновенной для любого и самого небольшого негатива.

И я вдруг задумался, а что такое и кто такой лично для меня Иосиф Бродский? Но ответ как будто лежит, вернее, в данном случае больше стоит (простите за туповатую шутку) на поверхности. Как и все прочие писатели и поэты, кроме редчайших исключений, относящихся к тем, с кем был близок или хотя бы хорошо знаком, это просто семь томов собрания сочинений на полке в шкафу. Они не зачитаны до дыр, не переложены закладками, даже сразу толком не поймешь, сколь часто ими пользовались.

Хотя, конечно, пользовались. Но я при этом отнюдь не могу сказать, что Бродский из самых любимых и близких мне поэтов. Его книги не являются и никогда не являлись предметом ежедневного или, по крайней мере, регулярного и частого обращения к ним. Но читал и часто не без удовольствия. Считаю ли при этом великим или что подобное? Смешно. А кто я, собственно, такой, чтобы судить? Для меня лишь несомненно, что его творческие возможности и уровень таланта явно и значительно превышают мои собственные, потому, как, не будучи исследователем океана я, купаясь у берега, не берусь судить о всем безбрежном пространстве, а просто наслаждаюсь тем, чем могу воспользоваться, так и с поэзией Бродского, раскрываю страницы и мне этого достаточно.

К тому же, здесь слишком много субъективного. Я читал у немалого количества весьма известных, просвещённых и достойных людей с общепризнанным литературным вкусом, что «Двадцать сонетов к Марии Стюарт» это крупнейший художественный провал поэта, чуть ли не кощунство и жуткая пошлость, недостойная не то, что мастера, но и любого приличного человека. А для меня здесь одни из самых пронзительных, искренних и чистых стихов о любви, с которыми я когда-либо сталкивался. И что с этим поделаешь, и надо ли что-то с этим делать?

Вообще-то, в этих семи толстых томах бездна всего самого разного. Бродский объективно много для поэта написал и стихов, и всякого рода прозы, и прочитал лекций, и дал интервью, и произнес речей. У всего Лермонтова, не говорю уже о Грибоедове, если собрать до последней строчки из писем и росчерков в альбомах, то и половины не наберется. Происходило это в самых разных временах, жизненных ситуациях, настроениях, чисто практических бытовых условиях и многом прочем, неизбежно влияющем на каждое слово. И, естественно, там можно в принципе найти что угодно по собственному вкусу и подтверждающее или, наоборот, опровергающее любое мнение.

Был ли Бродский «имперцем»? Как он относился к Украине? Был ли он расистом или какого-то рода националистом? Каково его понимание демократии? Любил ли он Россию? Какие у него взаимоотношения с патриотизмом? Тут можно продолжать до бесконечности. Но на любой вопрос ответ может быть одновременно и совершенно любым, в зависимости от желания и мировоззрения вопрошающего, и абсолютно одинаковым, то есть даже на самом деле единственным. А черт его знает. Как вам угодно. Он писал стихи, а не создавал политическую партию и не рвался с ней к власти. Вам стихи-то нравятся? Близки? Нужны? Ну, так читайте. А нет, так нет, какие проблемы?

Вот уж что точно и несомненно, он к вам не лезет. Не настаивает, не втирается в доверие и ни к чему не призывает. Более того, как раз постоянно подчеркивает, что прекрасно может и всегда мог обойтись и без вас, потому полностью принимает и уважает вашу возможность и право обойтись без него. Так что, в навязчивости его никак упрекнуть нельзя. Тут я сторонник старого воровского уклада: «Начальник, что можешь доказать, то я на себя беру и не отпираюсь, но лишнего ты на меня не вешай, это не по понятиям».

А по поводу отношения к империи вообще и России в частности… Да то же самое. Под любое собственное настроение, состояние или мнение можете найти то, что сами захотите. От заезженного «лучше жить в провинции у моря» до так многим полюбившегося «кость посмертной радости с привкусом Украины» или чего угодно иного, каждому близкого. Другое дело, что кто-то ищет это у Бродского, кто-то у Проханова, кто-то у Лимонова, а кто-то, скажем, у Прилепина или подобных. Ну, тут совсем уже вопрос вкуса и не обсуждается.

Я же сейчас, не вступая ни в какие эстетические и литературные дискуссии хочу сказать несколько про другое. У меня есть близкий приятель, который не очень стандартно реагирует на мои кулинарные изыски. Обычно, когда я очень стараюсь, а я часто стараюсь, то гости, даже самые привередливые и искушенные в гастрономии, иногда совсем искренне, а, может, и не очень, но соблюдая правила приличия, рассыпаются в похвалах и неоднократно повторяют, как сегодня получилось вкусно. А этот приятель практически никогда вообще никак не реагирует. Нет, то есть он обладает отменным аппетитом и нормально закусывает, но совершенно нейтрально, без малейших комментариев. Благодарит, конечно, но абсолютно формально и без всякого разбора, одинаково и за какую-нибудь «катаплану», над которой я простоял полдня, и за отрезанный под рюмку кусок краковской колбасы.

И вот вчера он у меня ужинал. Я не то, что специально к его приходу, но просто так совпало и удачно сложилось, приготовил кастрюлю одного из самых своих любимых и весьма трудоемких блюд, баранину, тушеную в овощах. И я после закусок положил приятелю на горячее полную «с верхом» глубокую тарелку этого мяса. К сожалению, за моим столом никто не молодеет, не только я, так что с годами все стали есть сильно меньше и уже привычно, когда многие просят «не накладывать», но тут я не удержался, плюхнул от души, с запасом, уж очень самому понравилось. Однако, признаюсь, был несколько удивлен, когда он всё съел. А через несколько минут жена, проходя мимо плиты, автоматически спросила гостя, не положить ли ему ещё. И он протянул тарелку: «Да, если там осталось».

Так ничего и не сказал про баранину. Но, вы знаете, это для меня дороже самых изысканных похвал. Ничего и не надо говорить. Поступка более чем достаточно.

Задолго до отъезда ещё всего лишь двадцатидвухлетний и полный жизненных сил Бродский написал в моем понимании совершенно невероятные для такого возраста по глубине понимания некоторых вещей строки, одни из самых в его творчестве лично мне близких, про то, как на Васильевский остров он придет умирать. Но он не просто не приехал умирать на Васильевский остров. Он вовсе никогда ни разу не приехал в Россию. Хотя его последние годы постоянно звали, приглашали, просили. Он отговаривался с разной степенью убедительности, то какими-то высшими духовными или эмоциональными соображениями, то просто физическим состоянием и здоровьем. Но это, конечно же, всё полная чепуха. Не приехал потому, что не захотел. Не империи, не России, вообще ничего не захотел. Вот вам и все исчерпывающие ответы на любые идиотские вопросы. Как говорит мой вежливый сын в подобных ситуациях: «Нет, спасибо, я не голоден».

А умереть Бродский предпочел в Нью-Йорке. Да и то, я далеко не уверен, что в данном случае что-то «предпочел», его нашли в кабинете полностью одетым и готовящимся к завтрашней лекции. И опять же, вопреки среди некоторых распространенному мнению, на другом, венецианском острове, его перезахоронили не по завещанию, а всего лишь жене представилось так для неё удобнее. Неплохой остров Сан-Микеле. Но, на мой вкус, не сильно лучше Васильевского. Впрочем, сам Бродский как-то писал: «бесчувственному телу равно повсюду истлевать». И вот тут я с ним полностью согласен.

Хоть и не поэт.
вторая

Реклама

Латынина написала книжку про Христа. Мягко говоря, далеко не первое произведение на данную тему. К тому же, многое украдено у меня, и даже не из написанного, а прямо из головы. Как про несправедливость владения Россией Сибири.

Но не надо мелочиться. Ради развлечения очень рекомендую почитать. На дом доставят за четыреста рублей с небольшим, а, чтобы в квартире лишнего места не занимать, можно официально купить и скачать вообще за триста с копейками. Средняя бутылка водки у нас в "Перекрестке".

Обязательно на эту тему как-нибудь и когда-нибудь поговорю, потому не только рекомендую, но и практически прошу. Купите. Хотя бы просмотрите. В любом случае полезнее горькой злодейки. И закуски особой не требует. Тоже плюс. Не жадничайте.
вторая

Нравится, не нравится… Спи моя красавица

Когда я был подростком, среди некоторой части моих сверстников и более всего сверстниц большой популярностью пользовались Эдуард Асадов и немного меньшей, но тоже весьма солидной, Степан Щипачев с его «Любовь не вздохи на скамейке».

Я был естественно для своего возраста излишне категоричен и радикален во вкусах, поэтому нередко говорил о своем неприятии и этих поэтов, и, особенно, их поклонников. И вот как-то один мой старший товарищ, более даже приятель отца, но у меня с этим человеком тоже сложились близкие дружеские отношения, после очередного моего замечания, что я терпеть всего этого не могу, ответил примерно следующее: «Видишь ли, Саша, я лично терпеть не могу тех, кто насилует и грабит в подворотне. А читатели Асадова и Щипачева, кажется мне, не представляют отдельной и особой опасности в темном переулке. Вопросы же вкуса вообще штука довольно тонкая и неоднозначная. У нас в лагере был надзиратель, который с наслаждением страницами мог цитировать Блока. Мерзавец и садист при этом коллекционный».

Я вот почему нынче об этом вспомнил. В интернете разразился громкий скандал по поводу того, что Артемий Троицкий позволил себе не слишком восторженно отозваться о только что вышедшем на экраны фильме «Богемская рапсодия» и вообще признался, что не очень любит Фредди Меркьюри. Я не могу сказать, что Фредди является самым близким мне певцом, к его так называемым фанатам меня уж точно нельзя отнести, но к творчеству отношусь с уважением и даже иногда под рюмку могу что-то поставить послушать, кстати, чаще всего именно ту самую «рапсодию». Но дело совершенно не в этом. А в накале полемической почти ненависти. Ну, не нравится Меркьюри Троицкому, дальше что? Хотел сказать, что Фредди переживет, но понял, что может получиться не слишком тактичная двусмысленность, потому отмечу лишь, что многие почитатели Queen точно переживут.

В свое время Артемий публично сильно поскандалил с Кобзоном, у них как-то за кулисами одного концерта чуть до драки не дошло, и наш общий приятель, музыкант, глубокомысленно заметил: «Это естественно, у них слишком разные представления о искусстве…» Ну, не знаю. Наверное, в чем-то представления Троицкого и не только о искусстве лично мне несколько ближе, чем Кобзона, но это не мешает без всякого стыда и стеснения, порой, ставить на тщательно сохраняемый «Аккорд» старые пластинки с исполняемыми Иосифом Давидовичем романсами.

Или когда-то Троицкий написал, что не любит особо знаменитых тогда трех итальянских теноров, ему много больше нравится Том Уэйтс. Вот это уже один из самых любимых мною певцов, но опять же без всякого с тем противоречия иногда с огромным удовольствием слушаю, например, Хосе Каррераса. Ничуть одно другому не мешает.

Как-то уже упоминал поразившую меня сцену, когда Дмитрий Быков с экрана телевизора, вальяжно развалившись на дачной травке, поведал, что, мол, многие считают, судя по его бэкграунду, что он должен любить Борхеса, а он на самом деле любит Горького. Я тогда страшно удивился. При этом не сомневаюсь, что тут есть доля эпатажности и кокетства, практически уверен, что Быков не может не понимать значения Борхеса, но причем тут Горький? Какая здесь принципиальная несочитаемость? Это что, руководство по здоровому раздельному питанию?

Нет, с годами мои вкусовые и стилистические пристрастия не сильно изменились. Ну, возможно, какие-то нюансы, Маяковский перестал быть самым близким поэтом, а Дали самым любимым художником. Я оценил Есенина, стал больше слушать Малера и смотреть Магритта. Но, думаю, основы с ранней юности всё же остались прежние. И отношение к Асадову со Щипачевым тоже. Однако совершенно иной стала реакция на их поклонников. То есть, абсолютно никакого негатива. И мысли не может возникнуть сказать о них что-нибудь не только оскорбительное, но и хоть слегка пренебрежительное. И это не старческое усталое и вежливое лицемерие. А искренняя убежденность в праве каждого на свое личное удовольствие без оглядок по сторонам.

Недавно написал об Оскаре Рабине «Великий советский художник». Ну, относительно «великий» я особенно настаивать не буду, в данном случае это было больше выражением уважения и скорби по поводу кончины, но вообще мне Рабин очень нравится, и я действительно считаю его крупным, интересным и близким мне художником. Но какой-то из читателей поставил мое мнение под сомнение, а когда я его подтвердил, то написал: «Кому и кобыла невеста». То есть, ему Рабин явно не нравится, а меня он считает, основываясь на моем вкусе, женихом кобылы.

А вот я почему-то совершенно по поводу его художественных пристрастий не парюсь. Хотя вне зависимости от них подозреваю, что он ишак.

вторая

Рastoralis

Когда Федор Михайлович вкладывал в уста своего героя слова о «слезинке ребенка», он всего лишь в своей манере изложил не только христианскую, но и ещё много более древнюю проблему морального выбора, с которой, по сути, человечества сталкивалось с момента своего возникновения или, во всяком случае, с момента возникновения этой самой морали. Но так её и не решило, даже близко к решению не подошло. И Достоевский, собственно, тоже даже не пытался это сделать, он в данном случае более обсуждал вопрос возможности существования милосердного Бога, а младенец здесь больше так, как инструмент.

Но и такой великий писатель не предполагал, что в следующем веке сумеют всё настолько формализовать, опошлить и заболтать, что моральная дилемма со всеми её «проблемами вагонетки», «толстого человека» и прочими подобными будет доведена до скучного уровня стандартных дежурных тем для семинарских диспутов на младших курсах специализированных учебных заведений. В которых взрослому серьезному человеку даже и участвовать как-то неловко. Это что-то типа школьного «суда над Онегиным», только слез умиления ещё меньше.

А вот как стандартный сюжетный ход это оказалось странно живучим. После Войны нередко использовалось в литературе, последнее время, естественно, более в кинематографе и на несколько ином материале, но схема продолжает оставаться неизменной, примерно одинаковой. Выглядит это обычно так.

Раньше чаще упоминались партизаны, сейчас обычно или разведчики, или просто передовой отряд какого-то воинского подразделения проводит операцию в тылу противника, от которой зависит судьба предстоящего сражения или, по крайней мере, жизнь многих боевых товарищей. И им случайно попадется на пути пастушок с овечками или коровками. Тут возможны варианты. С пастушком могут быть несколько взрослых, или это женщина, но чаще и по классике именно одинокий пастушок, невинный мальчик в идиллическом интерьере.

Взять его с собой практически невозможно, временно обездвижить с гарантированным через нужное время освобождением тоже (хотя технически нынче задача решаемая элементарно, но, во-первых, тогда сюжет окажется неинтересным, а, во-вторых, и на практике почему-то подобное практически никогда не предусматривается наличием соответствующих простейших специальных приспособлений), потому возникает опасность, что, если пастушка отпустить, то он может добраться до селения, поднять тревогу и сорвать операцию, в результате чего будут большие жертвы. То есть, в коне концов выбор единственный. Или убить пастушка, или рисковать жизнью и своей, и своих боевых товарищей, возможно, очень многих людей.

Опять же, здесь есть нюансы. Это нынче в основном солдаты, скажем, американские или европейские, а пастушок какой-нибудь афганский или иракский. Шансы, что, отпущенный, он заложит военных, практически стопроцентные. А с партизанами бывали в свое время и более неоднозначные ситуации. Как будто и свой пастушок, соотечественник, но черт его знает, может, он сын старосты, сотрудничающего с оккупантами, или просто по дурости может кому-то что-то не то брякнуть. Короче, проблема оставалась вся та же. Как и выбор.

Только не подумайте, Бога ради, что я сейчас собираюсь высказывать свое мнение по данному поводу. Моя главная задача в этой жизни не оказаться в подобной ситуации и даже где-то рядом. Пока успешно справлялся и очень надеюсь, что так и доживу. Но если чисто эмоционально и абстрактно, то вынужден признаться, что меня уже несколько достал этот пастушок, который постоянно шляется в не то время в не тех местах, и создает для хороших людей, которым и без него есть чем заняться, не самым простым и легким, головную боль.

Как-то, право слово, надо что-то решать с этим пастушком кардинальным образом. Закон, что ли, принять относительно правил отстрела пастушков. Или ввести абсолютный запрет. Или какие лицензии выдавать. Не берусь давать никаких советов. Но что-то делать надо. А то он так и будет вечно всех преследовать. Утомил.