Category: ссср

Category was added automatically. Read all entries about "ссср".

вторая

Рrivatus



Если кто захочет поговорить предметно, а не просто ответить отрывочной эмоциональной репликой, сначала всё-таки потратьте несколько лишних минут и прочитайте написанное далее «под катом».

Collapse )
вторая

Вид сзади

Стариковский синдром. Всё больше текстов начинаю со слов: «Я как-то об этом уже рассказывал…» Тому много причин и, прежде всего, конечно, ограниченность жизненных фактов, запас которых неизбежно в какой-то момент начинает исчерпываться, приводя к повторениям. Но есть и ещё одна причина. Просто у каждого существуют определенные моменты, имеющие не массовое значение, возможно, для большинства и вовсе никакого, но в личностном плане для конкретного человека чрезвычайно важные и оказавшие на его жизнь большое влияние по причинам, которые даже зачастую почти невозможно рационально объяснить.

Для меня одним из таких не очень объяснимых «пунктиков» является самая обычная туалетная бумага. И я действительно, возможно уже и не один раз вспоминал, как случайно в середине восьмидесятых в командировке оказался в Ростове, в гостиничном трехкомнатном «люксе» для большого начальства. И там мне впервые за всю бурную командировочную жизнь выдали рулон туалетной бумаги. Но, сдавая номер, я должен был под роспись сдать и его. То есть, лимит не устанавливался, но официально забрать с собой оставшееся я тоже не имел права. И, как абсолютно законопослушный гражданин, честно сдал.

И, конечно, уже вспоминал, как увидел двух мирно беседовавших дам у Ленинградского рынка, со связками рулонов туалетной бумаги на шеях. Тут же бросился спрашивать, где достали, и только потом, получив подробнейшие инструкции, сообразил, что это были Римма Казакова и Белла Ахмадулина.

Короче, кто бы что ни говорил, но до самого конца советской власти проблема туалетной бумаги существовало. Что на самом деле относится к целому ряду чисто мистических явлений того времени. Так как к восьмидесятым СССР уже занимал третье место в мире по производству целлюлозы и волокнистых полуфабрикатов, уступая только США и Канаде, но значительно превосходя любые европейские страны.

Да, конечно, имеется множество дополнительных факторов. У нас гигантское количество бумаги уходило на всякую, иногда не самую востребованную печатную продукцию, типа произведений Брежнева, да и прочие тиражи были гигантскими. Сам работал в «Крестьянке», мировой рекорд которой в двадцать три миллиона экземпляров уже никогда не будет превзойден. Да и качество нашей бумаги оставляло желать лучшего. При всех гигантских объемах её доля на мировом рынке так и не достигла даже дореволюционного. Но ещё раз напомню и уточню, что речь ведь не идет о каком-то нежнейшем трехслойном «пипифаксе», а об обычной примитивной отечественной продукции самого низкого сорта, которую можно было делать, и на самом деле нередко именно так и делалось, даже из макулатуры, рекорды по сбору которой постоянно ставили советские пионеры.

И уж совсем необъясним факт, что одним ничем не примечательным днем новой России туалетная бумага мгновенно и повсеместно перестала быть дефицитом и с тех пор ничего подобного не наблюдалась даже в самые «лихие» девяностые.

Так что тут много мутного и необъяснимого и отношения нашей страны с туалетной бумагой явно носят некоторый сакральный и сущностный характер. Но, казалось, он даже малейшим намеком давно ушел в прошлое. Однако, оказывается, нет, что и заставило меня очередной раз об этом вспомнить.

Тут недавно было интервью с Мариной Литвинович, как с с членом ОНК, занимающимся, в том числе, и наблюдением за пенитенциарной системой. Она рассказывала много любопытного, и, среди прочего, о своем общении в Лефортово с заключенным Валерием Максименко. Это, если кто сразу не сообразит, генерал-лейтенант, бывший замдиректора УФСИН, который не так давно был арестован за какие-то там служебные злоупотребления и с тех пор находится в тюрьме. И Литвиненко сказала, что не могла упустить возможность вот так накоротке, в камере побеседовать со столь большим УФСИНовским начальником, чтобы задать ему ряд давно интересовавших вопросов, на которые в другой ситуации не очень реально получить ответы.

И в частности она спросила, во-первых, неужели тюремные чиновники не понимают, что мужчинам и женщинам требуется разное количество туалетной бумаги, во-вторых, почему запрещено передавать с воли заключенным эту самую бумагу, и, в-третьих, почему в тюремном ларьке разрешается даже при возможности купить только один рулон в месяц?

И Максименко ответил, что по поводу дополнительного количества для женщин он просто не знает, никогда на эту тему ничего не слышал и не задумывался, передавать нельзя, потому, что её могут пропитать какими-то запрещенными веществами, например, наркотическими, а обнаружить это трудно. Что же касается одного рулона, то: «Этого вполне достаточно при экономном расходовании».

Я не знаю подробно биографии Валерия Александровича, так что вынужден ограничиться лишь общеизвестным. Он, конечно, несколько моложе меня, но всего на двенадцать лет, так что к концу советской власти четверть века уже прожил. Москвич, с золотой медалью окончил высшее военное финансовое училище. Дополнительно получил специальность юриста в Российском новом университете. В конце нулевых занимался хозяйственными вопросами и даже бизнесом. Так что, это явно не деревенский мальчик из глухого захолустья, который до генеральских погон голодал и подтирался лопухами.

И при этом он сам сидит и сидит не как некоторые «законники», без особого «подогрева», без исключительной «жести», конечно, но на достаточно жестком, формальном и бескомпромиссном режиме. И он продолжает быть уверенным, что туалетную бумагу нужно экономить. Малейшей мысли нет жаловаться. Настоящий советский человек.

Зря они его так.
вторая

Обосраться про войну

Нет, совершенно безотносительно к конкретному случаю, к конкретной личности и уж к совершенно конкретному полному отсутствию логики в российском правосудии, как, впрочем, и самого правосудия как такового. Исключительно абстрактно и теоретически.

А можно ли говорить хоть что-то негативное в адрес ветеранов войны? «Можно» не в юридическом смысле, это в конце концов только производное, а в фундаментальном моральном и нравственном? Причем, без обсуждения нюансов, насколько этот ветеран был героическим, лично водил солдат в атаку или в основном занимался канцелярской работой. Нормальный, средний абсолютно полноценный ветеран. Воевал на фронте и этого более чем достаточно. Можно ли этого человека назвать дураком и дерьмом?

Вообще-то, люди даже моего поколения, не говоря уже о старших, прекрасно знают и помнят, что столь внешне трепетное отношение к ветеранам, как нынешнее, это явление достаточно новое. В моем детстве, в пятидесятых, то, что человек воевал, было абсолютно массовым и совершенно естественным. И никто на это особого внимания не обращал.

Понятие «автоматчик» появилось в советских лагерях ещё во время войны, но особенно массово утвердилось после неё. Существует мнение, что оно относится только к тем, кто прошел фашистский плен. Если это и правда, то лишь отчасти. «Автоматчики» были достаточно многообразны, например, среди них было немало тех изначальных уголовников, кто прошел штрафбаты, что называется «искупил кровью», но потом вновь совершил какое-нибудь преступление. А было и немало тех, кто просто по каким-то причинам не вписался в мирную жизнь и, несмотря на любые боевые заслуги, садился по самым обычным бытовым или уголовным статьям. У меня нет точной статистики, да я и не уверен, что таковая в принципе существует, но счет точно идет не на единицы и даже не на сотни. И речь зачастую не о просто каких-то обычных бойцах, а часто именно о героях, иногда в прямом смысле Героях Советского Союза, которых впоследствии за такие достаточно обыденные вещи, как изнасилование по пьяни или грабеж, судили, лишали всех званий и наград и сажали.

Или, например, тот же Солженицын. Многие его противники неоднократно пытались доказывать, что он «липовый» фронтовик и на самом деле всю войну просачковал в тылу. Но, если подходить с современных позиций, то боевая его биография более чем безупречна. Военное училище, потом с сорок третьего лейтенантом в действующей армии, а артиллерии, вскоре награждён орденом Отечественной войны второй степени, получает звание старшего лейтенанта, проходит боевой путь от Орла до Восточной Пруссии, потом капитан, в сорок четвертом получает Красную Звезду. Короче, мало кто из оставшихся ныне в живых ветеранов имеет такой бесспорный послужной список, вот уж сегодня был бы ветераном из ветеранов. Но это никаким образом не помешало перед самым концом войны его арестовать за какие-то высказывания в переписке с приятелем.

Или уже из художественного произведения. Левченко, в исполнении Виктора Павлова, который не выдал Шарапова. Член банды грабителей и убийц. Да, Шарапов ему сочувствует и понимает объективные причины его поступков. Но ведь никаким образом не оправдывает. Даже своего и фронтового товарища, и по сути спасителя в критической ситуации на «малине». Тот всё равно остается в его глазах, пусть и достойным милосердия, но преступником.

К чему я всё это, собственно? К тому, что само по себе участие в войне ещё довольно долго после её окончания отнюдь не давало никакой индульгенции в отношении того, что делал человек потом. Вне зависимости от героизма и подвигов. Но я сейчас всё же несколько о другом, не имеющем никакого отношения к откровенной экстремальной уголовщине.

В моей собственной семье, как ни странно, несмотря на то, что большинство всегда занималось самыми мирными делами, тоже была немало фронтовиков, причем не только мобилизованных, но и профессиональных кадровых военных. Однако и среди них выделялся один, условно назову его «дядя», поскольку фамилия до сих пор довольно известная, встречается во многих мемуарах и книгах о войне, и мне не хотелось бы лезть в официальную историографию.

Можно по-разному относиться к героизму дяди, сам он, скорее всего, взвод в атаку с пистолетом, как на знаменитом фото, не поднимал и под танк с гранатой не бросался. Но в любом случае провоевал на фронте с первого дня войны до последнего и высших боевых наград имел целый иконостас, впоследствии занимая самые крупные посты во множестве ветеранских организаций, в том числе международных. Когда я был ребенком бабка с матерью нередко брали меня с собой на всякие праздничные семейные мероприятия в доме этого дяди, происходившие в его роскошной по тем временам четырехкомнатной квартире на Кутузовском. Большинство присутствующих там даже на сугубо семейных торжествах были фронтовики самых высоких чинов и званий. После рюмки четвертой они начинали дружно пить за Сталина, после седьмой материть Хрущева и империалистов, после десятой подключали к ним сионистов и израильскую военщину, а в финале обычно затягивали «вставай, страна огромная».

Лет в тринадцать или четырнадцать я впервые отказался к нему идти. Хотя кормили там всегда очень вкусно, а у меня уже начался классический жуткий подростковый жор, который возможности моей семьи никак удовлетворить не могли. Бабка немного обиделась, мать особо не наставала, так что тот момент прошел достаточно мягко. Однако как-то я случайно столкнулся с ним уже у бабушки, то ли на майские, то ли на октябрьские, когда зашел в некоторой степени случайно, а они там отмечали. И после первого же стандартного тоста «за Сталина» тихо встал и направился надевать ботинки. Народу было довольно много, я внимания не привлекал, так что это вполне могло бы остаться незамеченным. Но тут дядю по какой-то причине заклинило, и он в спину мне стал своим обычным громким командным голосом излагать что-то умное и поучительное про современную молодёжь, которая совсем потеряла уважение к святыням советской власти и не ценит великого полководца, а, соответственно, и великий подвиг народа в борьбе с фашистскими захватчиками.

Уже лет через пять после этого я промолчал бы и ушел спокойно. Но тогда ещё совсем щенок, никакой выдержки. Повернулся и весьма кратко, но предельно четко и конкретно пояснил, кем, вернее, чем считаю дядю, его друзей-фронтовиков и их великого полководца. И только потом ушел.

Продолжения та история не имела. Родственники сделали вид, что ничего не было. С дядей я больше не виделся почти до его смерти. Только ближе к восьмидесятым узнал от бабки, что он лежит в госпитале в крайне тяжелом состоянии и вместе с ней съездил туда навестить и по сути попрощаться. Он был уже практически никакой, посмотрел затуманенными глазами, пустил слезу, погладил по руке и пробормотал что-то ласковое. Не уверен даже, что он толком меня узнал. Через пару дней умер. Но похоронах я не был, но мать рассказывала, что всё прошло с самыми высшими воинскими почестями.

Так что можно сказать, я тоже имею прямое отношение к оскорблению ветерана. Не радуюсь этому и не горжусь этим. Скорее даже, наверное, несколько сожалею. Но не сильно. Уж очень большим дерьмом, вне зависимости от героизма и отношения к Сталину, был этот мой дядя.
вторая

Советское, значит отличное

Тут недавно одна известная дама из Думы по какому-то поводу очередной раз с гордостью заявила, мол, я в душе до сих пор остаюсь настоящим советским человеком и поэтому…

И я как-то тупо и рассеянно глядя на неё, вдруг задумался, а почему, собственно, настоящий советский человек это она, а не я? Ведь я от своей «советскости» никогда не отказывался, более того, всегда её подчеркивал, и не как предмет гордости, а просто как естественную данность, которую нелепо отрицать, как цвет волос или форму носа. Но в праве ли я считать себя действительно советским человеком не менее, чем она?

И вот здесь начинается некоторая расплывчатость критериев. Хотя внешне, казалось бы, я безупречен. Небольшой тенью на моем совершенном образе можно, пожалуй, считать лишь то, что я умудрился не вступить ни в одну их организацию. То есть, октябрятскую звездочку, видимо, ещё носил, но, насколько я помню, какого-то отдельного ритуала принятия в «октябрята» не существовало, это было некое достаточно безличное массовое действо. Но вот уже в пионеры я точно не вступал, не говоря уже о последующих стадиях падения. Но этот нюанс никогда не имел принципиального значения и не играл никакой роли в моей жизни. Я свою «внепартийность» никак не выпячивал. Диссидентом в общепринятом понимании никогда не был, то есть никакой публичной антиобщественной и антигосударственной активности не проявлял. А отсутствие, например, того же комсомольского билета, вопреки довольно распространенному нынче мнению, не доставляло мне и малейших неприятностей и в институте, и в армии, и даже на работе в газете, являвшейся официальным органом горкома ВЛКСМ.

Да, ещё я голосовал при советской власти только один раз, в восемнадцать лет, в Сибири, за компанию и по пьяни, более себе этого не позволял, но опять же имел по этому поводу минимальные, вполне терпимые неприятности, хотя и был большую часть жизни приписан к Бауманскому району, депутатом от которого выдвигался лично дорогой Леонид Ильич и цифры там всегда требовались рекордные. Но и тут вполне безболезненно обходились без меня.

А в остальном моя советская социализация была безупречной. Круглосуточные ясли, детский сад-пятидневка, школа всегда с «продленкой», интернаты, детские дома, лесные школы, пионерские лагеря по три смены с единственным исключением на работу в колхозе, институт, диплом, военный билет, офицерское звание, многократные курсы повышения квалификации командного состава, трудовая книжка без перерывов и биография без всяких заметных изъянов, позволившая ещё в восьмидесятом выехать, пусть и всего лишь в Венгрию, но всё-таки за границу.

Что мне всё это дало и насколько сделало «настоящим советским человеком»? Дало, я считаю, очень многое для возможности не просто выжить, но и обеспечить себе вполне сносное существование. Ну, например.

Я умею занять очередь одновременно в три отдела и в кассу, причем с таким расчетом, чтобы моя очередь в кассу подошла аккурат после того, как я отстою попеременно в трех остальных очередях. Я умею перебирать крупу, варить сгущенку, открыть практически любую бутылку без штопора, а банку – без консервного ножа. Я могу за несколько секунд застелить постель без единой складки, подшить подворотничок, погладить брюки «со стрелкой» без утюга, почистить сапоги до блеска без гуталина, разобрать, смазать и собрать по нормативу почти любое стрелковое оружие, засолить огурцы в кратчайшие сроки с минимальным количеством ингредиентов и почистить картошку, состоящую по сути из одних «глазков». Я знаю наизусть обязанности «дежурного по лагерю», чем они отличаются от обязанностей «дежурного по отряду», как подготовить класс к уроку и как помыть его после окончания занятий, как оформить стенгазету, как читать со сцены «с выражением» стихи про войну, как как правильно мыть бутылки, чтобы из без претензий приняли в пункте стеклотары, сколько за какое нарушение дать гаишнику, как поставить «жучок» в пробку и как притормозить, а то и открутить назад показания счетчика за электроэнергию. Я знаю, как вскипятить воду при помощи лезвия бритвы, что такое «жировка», «продуктовый заказ к празднику», «всем отделом на овощебазу», как и сколько сунуть мэтру или официанту за свободный столик, заштопать носок на лампочке и как отбить уксусом запах у не очень свежего мяса.

Короче, я обладаю чертовой прорвой знаний и умений, о которых и малейшего представления не имеют не то, что мои внуки, но уже и дети. Но вот на счет того, насколько всё это сделало меня советским человеком, ответ не столь однозначен. И не из-за каких-то моих личных недостатков или не слишком высокого качества персональной советскости, и аз-за определенной туманности самого понятия. Не объективной, конечно, а полностью субъективной, не сомневаюсь, что для множества людей тут всё предельно ясно, но я ведь и пишу от своего, а не от их имени.

Мой жизненный опыт и мой собственный круг общения, вернее, многочисленные круги за те четыре десятилетия, в которые закалялась моя советская сталь, свидетельствует о том, что ситуация была примерно следующая.

Были «настоящие коммунисты». Правда, в основном более старших поколений. Они тоже делились на три части. Одни говорили о «возвращении к ленинским идеалам, скомпрометированным Сталиным», другие оставались «непоколебимыми сталинистами», третьи, как, например, мой родной отец, придерживались более шестидесятнических социал-демократических взглядов, не утрачивая при этом в целом своих коммунистических идеалов социальной справедливости. Но все эти люди вместе составляли не очень большой процент. Я сейчас боюсь оценивать количественно, в любом случае это будет очень приблизительно, но по моим ощущениям их было не более процентов пяти. И, ещё раз повторю, в основном они принадлежали к старшим, среди моих сверстников совсем мало, даже вспомнить трудно.

Ещё были «активные антисоветчики». О них подробно не буду, написано и так очень много, но их-то в реальности было ещё меньше. И, кстати, отнюдь не всех сажали или высылали. Уже где-то вспоминал, как у нас на первом курсе пришел на занятия юноша, у которого сзади на штанинах рваных джинсов было краской крест-накрест написано Синявский и Даниэль. И никаких особых неприятностей за это не имел, разве что великая Лидия Николаевна Шатерникова после лекции тихонько и максимально мягко попросила его, если можно, зашить штаны, а то всё-таки девушки смотрят.

Остальная же основная масса советского народа уже делилась на множество разновидностей, но отнюдь не по идеологическим признакам. Были более пьющие, менее, совсем трезвенники и полные алкоголики. Были лентяи и трудяги. Были тупые, средние, очень способные и даже гении. Были крестьяне, рабочие и «советская интеллигенция» из которой несколько выделялась «интеллигенция творческая». Были комсомольские функционеры, партийные начальники, хозяйственная номенклатура. Много кого ещё было. И общался я практически со всеми по всей стране, от портовых бичей до секретарей обкомов и министров. Но именно в идеологическом плане я как раз не помню большого разнообразия и особой искренней веры в святые коммунистические идеалы.

Ну, можете меня расстрелять, но я практически не встречал людей, серьезно воспринимавший «Моральный кодекс строителя коммунизма», вывешенный почти на всех предприятиях и в организациях на самом видном месте. И даже теоретически не могу себе представить, чтобы в обычной компании за столом кто-о вменяемый поднял тост «за победу социализма во всем мире».
Подавляющее большинство всё-таки относилось к советской власти как к неизбежной данности. Даже не как к неизбежному злу, а именно данности, ничего иного не зная и не имея шансов узнать. Но точно, вот в этом у меня нет никакого сомнения, совершенно не веря в то, о чем писалось в газетах и говорилось по радио, поскольку всё-таки было уж слишком наглядное противоречие с тем, что ежедневно имелось перед глазами. Ну, правда, никто всерьез не воспринимал все победные рапорты об успехах советского сельского хозяйства, когда «у нас рыбы нет, а мяса нет в соседнем отделе». И триумф советской легкой промышленности быстро стирался инквизиторской колодкой ботинок фабрики «Скороход».

И в КПСС шли по разным причинам. Сейчас даже перечислять не буду. Но я практически за жизнь не встречал никого, кто действительно мечтал бы «Бороться за рабочую и крестьянскую бедноту до последнего вздоха, трудиться по мере своих сил и способностей на пользу пролетариата защищать Советскую власть, ее честь и достоинство, словом, делом и личным примером, ставить партийную дисциплину выше личных побуждений и интересов», ну, и так далее по их клятве. И я почему-то был наивно уверен, что если вдруг, по какому-то фантастическому стечению обстоятельств членство в партии перестанет быть хоть в каком-то смысле выгодно или хоть чуть полезно, то там моментально никого или почти никого не останется.

Как же я ошибался. Только после отмены советской власти и появились истинно советские люди в достаточно массовом количестве. Причем не только из моего и более старших поколений, но и именно из тех, кто при советской власти не прожил не единого дня, во всяком случае в разумном возрасте. Вот они действительно знают, как надо, они верят, и они чисты помыслами, душой и мозгами. Совсем чисты. Стерильно.

Так что, черт его знает. Конечно, я советский человек. Но, видимо, тот ещё, настоящего советского разлива, то есть по большому счету и не совсем натуральный. Похоже, не возьмут меня в своё светлое будущее. Да, честно говоря, не очень-то и хотелось. В их будущее. А своего у меня скорее всего нет.
вторая

Газированные техасы

С некоторым удивлением недавно узнал, что то ли движение, то ли секта, то ли ещё что приблизительно подобное под названием «Граждане СССР» признаны у нас экстремистской организацией. Удивление, собственно, относилось к тому, что мне казалось, наши власти крайне положительно относятся ко всему тоскующему по советским временам, и это давно проявляется во всем, вплоть до возвращения практически старого гимна и красного флага, пусть и под псевдонимом «знамя победы».

Но тут, видимо, что-то пошло не так. Или с кем-то не договорились, поссорились, кому-то не занесли или просто слишком увлеклись финансовой составляющей. Я читателей подробностями грузить не буду, оказалось о деятельности этих ребят в интернете информации сколько угодно, каждый при желании может познакомиться самостоятельно. Мне же из чистого любопытства и от нечего делать захотелось всего лишь понять, а на чем там в принципе можно было срубить бабки.

И оказалось, что один из основных вариантов аферы, это оформление и продажа советских паспортов. Причем даже не совсем фальшивых. Они умудрились в свое время где-то на Украине нарыть склад с настоящими советскими бланками паспортов, которые по нелепой и даже смешной причине тогда не пошли в обращение. Может, скомуниздили, может, купили по дешевке и организовали по всей стране пункты выдачи с соответствующим оформлением и проставлением каких-то печатей со штампами, благо, сейчас не то, что тогда, технических проблем с этим никаких.

Но вот тут меня ждало ещё одно удивление. Получить такой паспорт можно всего за три-четыре тысячи рублей. Казалось бы, что можно сделать с такой копеечной прибылью, стоило ли огород городить? Но потом я узнал, что этих паспортов они выдали под три миллиона. А это уже кое-что, конечно, не нефтянка, но на пиво хватит.

И вот тут уже начинают проявляться вещи не только социально-психологические, астральные и какие-то мистические, но уже и вполне конкретные, объективные. То есть до сих пор а стране есть минимум порядка трех миллионов человек, причем отнюдь не только старшего возраста, но и тех, кто уже родился в нынешнем государстве, которые готовы даже деньги, пусть и небольшие, но вполне реальные, заплатить, чтобы считать себя гражданами СССР, полностью отметая новую Россию как реальность.

О причинах всего этого мы уже говорили многократно, и я не вижу никакого смысла повторяться. А сейчас решил упомянуть лишь по совершенно конкретному мелкому бытовому поводу. Дело в том, что у этих «граждан СССР» имеется множество сайтов, сообществ и прочих такого рода объединений в интернете, где есть целое отдельное мощное направление с «критикой мифов о СССР». Среди «разоблачаемых мифов» обычно присутствует довольно стандартный набор. И дефицита продуктов при советской власти не было. Не хуже, чем сейчас, разве что много лучшего качества. И за границу съездить не существовало никаких проблем, только дешевле и потому доступнее для простого человека. И цензуры не было, кроме совершенно правильной нравственной, а любые книги можно было за копейки свободно купить в магазине. Ну, и тому подобное в ассортименте.

Однако сейчас, по упомянутому поводу бегло просматривая массив такой занимательной информации, я впервые наткнулся на следующее утверждение. Вот, мол, врут, что в Союзе не было джинсов. А что такое джинсы? Это грубые американские рабочие штаны. Так вот и у нас своей прекрасной рабочей одежды было сколько угодно без всяких проблем.

Казалось бы, мелочь, но просто лично для меня этот вопрос оказался в жизни весьма значимым, пусть это кому-то покажется чепухой и капризом. Действительно, во времена моей ранней юности штаны из разряда «рабочей одежды» имелись в достаточном количестве. В народе они в основном назывались «техасы». При удаче можно было достать польские или иные «соцстрановские», но отечественные продавались вообще свободно. И я носил как раз по большей части их.

Техасы были достаточно прочные, не слишком «маркие», практичные и никаких особых неудобств не доставляли. Однако главным и решающим их преимуществом являлась цена. Ели ничего не путаю, то от пяти до где-то семи-восьми рублей. Без особых сложностей хватало почти на год, так что даже при моих минимальных доходах вполне по средствам.

И вот осенью семьдесят второго, с первых своих серьезных сибирских заработков я купил себе первые джинсы, настоящий американский Левис. Это уже помню точно, за сто сорок рублей. Больше месячной зарплаты моей матери. И с тех пор, уже скоро полвека, за редчайшим исключением ношу только такие. Чаще всего модель 501, хотя иногда и 511. С каждым годом купить сделанные действительно в США джинсы всё труднее, особенно из истинного, тканного «челночным способом» денима. Я переплачиваю, прикладываю усилия, но пока справляюсь. С развитием интернетторговли с этим стало попроще.

А вообще джинсы, в том числе и Левис, давно уже шьют по всему миру, в основном в Латинской Америке и Юго-Восточной Азии. Возможно, я чего-то не знаю и мне просто не попадались, но, по-моему, у нас их толком делать так и не научились. Уже БМВ и Мерседесы собирают, а с джинсами как-то не идет. Хотя тут настаивать не буду. Всё равно покупаю американские.

А чем они так уж принципиально лучше техасов? Не знаю. Объективно аргументированно объяснить не смогу. Просто моему заду комфортнее. И я себя в них лучше чувствую. При этом никаких претензий к техасам, как и к тем, кто до сих пор считает, что они ничем не уступают джинсам, не имею. Только самая добрая память. Отличные штаны. Но я их со второго курса ни разу не надел и уже точно не надену, хотя, слышал, что-то такого типа до сих пор у нас где-то выпускается.

Тут вдогонку ещё один крохотный штрих, который может показаться вовсе не относящимся к теме. Я вопреки всяческим диетологическим правилам всю жизнь предпочитаю именно газированную воду и пью её ежедневно, постоянно и довольно много. Естественно, чистую, без всяких сиропов. А лет тридцать назад я впервые попробовал Перье. И с тех пор стараюсь при возможности пить только её. Приятели долго надо мной подшучивали, говорили, что я просто выпендриваюсь, и как-то предложили эксперимент. Налили в пять стаканов воды, только в один Перье, а в остальные «Бон акву» или «Аква минерале», сейчас уже точно не помню. Предложили мне «вслепую» определить. А, конечно, не ошибся. Несколько раз перепроверили. Результат тот же. Пожали плечами, но смеяться надо мной перестали.

А смог бы я прожить всю жизнь в техасах и с водой из автомата «за копейку без сиропа»? Легко. Но почему-то не хочу.
вторая

Толстокожая и многосемянная ягода

После того, как огромное количество народу обсмеяло меня и обвинило в клевете, когда я рискнул утверждать, что при советской власти на моей памяти в свободной продаже не было воблы, я уже ничему не удивляюсь. Оказывается, в их стране с воблой не было никаких проблем, а у меня просто склероз с галлюцинациями.

Ладно. Я уже давно ни с чем не спорю. И совершенно морально готов к тому, что в их стране бананы тоже продавались везде и всегда. Но я сейчас всего несколько слов о стране другой, своей, той самой, что из галлюцинаций. В ней бананов практически не существовало.

Ну, про Колыму, естественно, речи нет вообще. Там и помидор я в детстве видел два раза, один в какой-то книжке на картинке, второй, когда мама пыталась купленную за её ползарплаты половинку передать мне контрабандой в дизентерийный барак. Само слово «помидор» я окончательно запомнил только классе в третьем. До того путался.

А вот встречу с бананом помню более четко, поскольку она произошла уже в Москве, в середине шестидесятых, когда мы относительно долго жили здесь в Померанцевом переулке, напротив ИнЯза. Мать принесла несколько этих странных зеленых и твердых как камень предметов, сказала, что выстояла за ними гигантскую очередь на Арбате, но сразу их есть нельзя. Завернула в газету и положила на батарею. Примерно через неделю они стали несколько желтее и мягче, тогда мне дали попробовать, и я был сражен этим вкусом наповал. Мне он показался райским и сказочным. Нечто из совсем другого мира.

А ещё дело в том, что я знал магазин, где мама достала это чудо. Он назывался просто «Овощи-фрукты» и находился напротив кинотеатра «Юный зритель», куда я ходил практически каждое воскресенье. И после того случая я завел привычку перед посещением кино на всякий случай туда заглядывать и интересоваться. И вот однажды мне жутко повезло. Там не просто оказались в продаже бананы, но их выложили на прилавок только за несколько минут до моего прихода я оказался в очереди всего четвертым-пятым. Правда, пока стоял, сзади выстроилось немерено, но это уже не имело значения. Врать не стану, точную цену не помню, но мне хватило всего на одну штуку, а поскольку тогда мой обычный бюджет на выходные составлял от десяти до тридцати копеек, соответственно стоимость банана была где-то в этих пределах. Я его тоже потом в газете с неделю на батарее доводил до съедобного состояния и восторгу не было предела.

Подобные невероятные удачи с периодичностью раз в год или два происходили со мной до самого конца восьмидесятых, я всегда старался не упустить случая и бананы обожал. Мог есть просто так, мог в любых сочетаниях перед чем угодно и после чего угодно, мог ими закусывать водку, запивать их шампанским, да без разницы, лишь бы достать.

Но смысл моих заметок в данном случае вовсе не в трогательных юношеских воспоминаниях. А всё в той же примитивной, но неотгадываемой загадке. Как получилось, что на грани девяностых однажды в одном из первых коммерческих частных ларьков на Октябрьской, где я тогда жил, вдруг увидел спокойно лежащие бананы. Схватил целый ящик. Не дешево, но мне тогда уже было по деньгам. Впервые съел не сразу, а всей семье хватило дней на десять. И это был последний ящик бананов, который я купил. Потому, что с того момента бананы стали продаваться уже везде. В любом магазине и в любой палатке. В Москве, в Рязани, в деревне под Тулой и даже, я уточнял, на Колыме.

Вот все надменно смеются над «невидимой рукой рынка». Конечно, смешно. Но Госплан с Совмином и ЦК КПСС были не в силах это совершить. А каким-то неведомым и немыслим образом после их исчезновения в один момент бананы оказались абсолютно доступны. Это не какие-то особо высокие технологии и не последнее достижение цивилизации, на самом деле предельно дешевый, выгодный и удобный для доставки товар из многих стран, с которыми у СССР были прекрасные отношения. Но бананы были редкость и экзотикой. И вдруг стали обыденностью. Как? Почему?

Да, и, к сожалению, я давно не ем бананы. С возрастом изменился вкус. Осталось только легкое удивление и тот момент в памяти, когда мама впервые принесла их из магазина.
вторая

Товарищ Путин, Вы большой ученый

Последние остатки людей, ещё имеющих хоть какие-то представление о истории нашей страны, особенно советском её периоде, в основном знают о существовании статьи Сталина «Марксизм и вопросы языкознания». Но даже из них очень немногие читали эту работу или хотя бы имеют реальное представление о её сути и смысле. В силу ряда личных обстоятельств я не только читал неоднократно и очень внимательно, но и был хорошо знаком с трудами тех ученых, с которыми в этой статье Сталин то ли спорил, то ли полемизировал, то ли просто наставлял их на путь истинный.

Так вот, по моему субъективному мнению, статья эта весьма умная. Сейчас вовсе оставим в стороне, насколько и в какой мере она была написана самим Сталиным, имеются ли там какие-то совершенно новые и оригинальные идеи, а уж тем более научные открытия, отбросим какие-то мелкие фактические и методологические неточности и вообще уберем чисто языковедческую составляющую. Тем более, что и сам автор изначально предупреждает об определенном своем дилетантизме и использует то, что сейчас назвали бы дисклеймером. Но сама по себе работа вполне логичная и, для меня несомненно, гораздо более здравая, чем позиция и мнение того направления, с которым Сталин условно дискутирует. Да и, если уж говорить о чисто практической пользе, то на так называемое «советское языкознание» эта статья имела очень положительное влияние, не допустив того, что произошло в отечественной науке, например, с генетикой или кибернетикой.

В общественном же поле, естественно, с этой работой произошло ровно то же, что и со всем прочим, относящимся к Сталину. При его жизни статью постоянно упоминали по поводу и без, вставляя цитаты к месту и от башки, совали куда только можно, а с началом «борьбы с культом» наложили полное табу и как бы забыли.

Я написал «как бы» потому, что на самом деле забыли смысл и содержание, с чего я, собственно и начал. Но статья, в какой-то степени даже, как сейчас бы сказали, в виде «мема» вошла в массовое сознания и, возможно (высшая степень истинного успеха) в фольклор. Однако, будем объективны, более в виде и форме анекдота. Никто и не пытался понять, верны и неверны мысли и взгляды Сталина по каким-то конкретным вопросам, насколько и в чем он был справедлив, а в чем не очень точен и излишне категоричен. В памяти народной остался лишь голый факт сам по себе. Великий вождь и отец всех народов занялся нюансами языкознания, что на общем фоне сталинизма, когда подавляющее большинство всех «вопросов» решалось совсем иными способами, выглядело предельно «прикольно».

Собственно, это в некоторой степени было продолжением уже существовавшей в отечественной властной публицистике традиции. Ленин тоже в свое время написал работу, «Материализм и эмпириокритицизм», где в довольно резких и безапелляционных выражениях высказывался о проблемах, с которым был знаком, мягко говоря, крайне поверхностно и в которых, ещё мягче говоря, в основном понимал весьма слабо. Правда, это было написано ещё за девять лет до Революции, потому в момент появления не стало сразу «руководящим и направляющим». Однако последующие события сполна исправили этот недостаток и несколько поколений советских людей, особенно получавших высшее образование, потратили бесчисленное количество часов на изучение и конспектирование этого фундаментального труда. Но и тогда, и особенно потом, когда ситуация изменилась, никто особо не пытался вдаваться в смысл ленинских идей по поводу «Маха и Авенариуса». У определенной части население было накапливающееся с годами раздражение от того, что нужно тратить время и силы на какую-то заумную херню, не имеющую для них малейшего практического значения и никакого отношения к их реальной жизни, а большинство примитивно воспринимало словосочетание «Материализм и эмпириокритицизм» как синоним абсолютной абракадабры, применяемой начальством в каких-то своих таинственных целях.

И вот Путин написал статью об уроках Второй Мировой войны. Не уверен, что так уж много людей её прочтет. Особенно столь внимательно, как я. И вы знаете, она мне понравилась. С чем-то я вполне согласен, с чем-то нет, с чем-то относительно, с чем-то категорически. Но в принципе общий тон меня даже не очень раздражает. Я последние годы читал много неизмеримо более подлого, мракобесного и даже явно шизофренического на эту тему.

Но это всё тоже не имеет и малейшего значения. Повергает в крайнее изумление другое. Практически мой сверстник, у нас всего год разницы, почти одновременно со мной учившийся в очень похожем институте и тоже по сути на гуманитарном факультете, двадцать лет руководитель нашего государства. Не обладает элементарным чувством вкуса и самосохранения.

Ну, нельзя, категорически нельзя было ему писать статью по истории, особенно с призывом рассекретить все архивы. Как можно не понимать, что таким образом он входит не в эту самую историю, а становится всего лишь героем очередного старого анекдота? Удивительное атрофирование всяческой интеллектуальной и эмоциональной чувствительности. Полный анабиоз.
вторая

Станция и памятник

Вряд ли большинство случайных прохожих на улицах Москвы так уж сразу ответят на вопрос, почему в столице появилась станция метро «Пражская». Ну, да, некоторые ответят, наверное, что дело понятное, в честь столицы «братской республики», чего же тут странного. Однако этих самых «братских социалистических республик» было довольно много, но отнюдь не в честь каждой назывались станции, я что-то кроме «Варшавской» больше и не припомню, хотя, конечно, могу ошибаться.

Но и загадки тут никакой особой нет. Изначальное рабочее название станции предполагалось «Красный маяк», по расположенной неподалеку улице, в свою очередь поименованной в честь когда-то бывшего здесь совхоза. Но в середине восьмидесятых, когда велось строительство, по политическим и одновременно экономическим и техническим соображениям, которые в те времена обычно тесно переплетались, в проходке и сооружении приняли участие чешские метростроители, для чего и на проектно-архитектурном и на чисто строительном уровне были созданы своеобразные «интербригады». Тогда же подобными бригадами с участием советских специалистов делали станцию метро в Праге. После чего у нас и появилась «Пражская», а у них, соответственно, «Московская.».

В девяностом чехи свою станцию переименовали в «Ангела» и убрали из интерьера некоторые слишком уж напоминавшие о столице СССР черты. Тогда особого скандала это не вызвало, было слишком не до того. Да и вообще к Праге у нас всегда относились традиционно довольно тепло, так что «Пражскую» оставили.

А нынче истерика. Они нашего маршала Конева скинули, мы им теперь покажем кузькину мать и никаких больше «Пражских». Я, кстати, не так давно о Иване Степановиче писал. На самом деле, к пражским события шестьдесят восьмого он отношение имел очень косвенное, скажем, к венгерским пятьдесят шестого гораздо большее и непосредственно, но, конечно, главная причина не в этом. И хоть я сторонник соблюдения правил приличия, излишнего лицемерия тоже не люблю. И меня несколько раздражают всякие смягчения и пояснения, что всего лишь решили перенести памятник в музей, чисто градостроительно-планировочный момент и всё такое подобное. Нет, не надо. Именно скинули. Не все, не единогласно, там есть и не согласные. Но в данном конкретном районе города, в чьей компетенции это решение, они оказались в меньшинстве. Не хотят больше видеть у себя советского маршала. Вот не хотят, и всё.

Когда заканчиваются отношения, фотографию «бывшего» убирают с прикроватной тумбочки. Кто-то спокойно перекладывает в альбом, кто-то выбрасывает в мусор, кто-то остервенело рвет. Но обычно убирают все. Вне зависимости от того, сколь сильно именно этот «бывший» напакостил. А в основном потому, что сами по себе времена общения с ним начинают вызывать отрицательные эмоции.

И лично Конев, подозреваю, особо не причем. Просто советские солдаты так и не стали для чехов освободителями. То есть, возможно, изначально в определенной степени были. А потом перестали. Странно, да? С чего бы это вдруг?

И можно сколько угодно драть глотку и устраивать любые демонстрации. Переименовать «Пражскую», вычистить поганой метлой любые упоминания о чем-либо чешском в России, даже пиво их омерзительное запретить. Толку-то? Они снова полюбят маршала, поймут все свои ошибки, начнут благодарить за все годы советской власти и что не дали им тогда в шестьдесят восьмом пойти по кривой капиталистической дорожке?

Детский сад, честное слово. Вот это настоящий вирус. А вы говорите про какой-то ковид…
вторая

Эпитафия

Умер Александр Некрасов, человек очень интересной и неординарный судьбы. Я так обтекаемо изложил, в смысле, что не сам он был интересным и неординарным, поскольку с ним знаком не был, написанного им не читал, а сказанного не слушал, да и вообще не слышал, потому судить о личности не могу. Так что информацию имею крайне скудную и только из публичных официальных источников. И именно эта информация обратила мое внимание на судьбу.

«В 1960-х годах он переехал в Великобританию с матерью и отчимом, а в 1979 году вернулся в Россию, чтобы учиться в Московском государственном институте международных отношений. Там он изучал политику, международное право и экономику».

Любой, имеющий хоть малейшее представление о жизни в СССР тех лет, прекрасно понимает юмор формулировки «переехал в Великобританию с матерью и отчимом». Особенно, если речь идет о семи-восьмилетнем мальчике. Самое обычное и естественное, это если бы родители Александра поехали работать в нашем посольстве или каком-нибудь торгпредстве в Англии вместе с ребенком. Что тогда иногда, хоть и не особо часто, практиковалось. Но в подобных случаях стандартно пишут «в связи с назначением на дипломатическую» или какую-либо подобную работу семья переехала. А ту «он переехал». Похоже, какой-то мелкий информационный сбой, связанный с тем, что деятельность родителей была уж очень закрытой. То есть, не стоит заострять внимание, чем они там на самом деле занимались.

Ладно. В любом случае под Олимпиаду мальчик возвращается. Опять же, не очень понятно, один ли или в связи с какими-то событиями, связанными с семьей. Только хочу заметить, что ему двадцать два-двадцать три года, я в этом возрасте уже минимум как год окончил институт, а он только приехал поступать. Чем до того занимался, не совсем понятно, но, естественно, поступил и ещё более чем естественно, в МГИМО. Окончил ближе к перестроечным временам, но ещё глубоко при советской власти. И довольно скоро после этого поехал в свой почти уже родной Лондон корреспондентом ТАСС.

Опять же, всем моим современником хорошо понятно, кого из молодых выпускников упомянутого заведения и в каком качестве тогда посылали работать за границу, причем сразу в почти самую крутую капстрану. И в этом качестве человек умудрился продержаться до сих пор, прекрасно себя чувствуя, отлично ассимилировавшись на острове и зарабатывая деньги, кроме, думаю, много прочего, постоянным разоблачением английской русофобии.

Однако вот что представляется мне наиболее любопытным. Практически во всех информационных сообщениях о его смерти написано, что он был «правнуком Льва Толстова и Николая Некрасова». Очень интересно. Дело в том, что относительно Льва Николаевича тут говорить всегда трудно. Дело темное. У него потомков немерено. Я честно посмотрел генеалогической древо, никого похожего на Александра Некрасова среди правнуков там не обнаружил, но это ни о чем не говорит, в подобной толпе нетрудно затеряться. А вот с Николаем Алексеевичем всё много проще. Насколько мне известно, детей у него не было. То есть, был один с Панаевой, но умер во младенчестве, так что никакого прямого продолжения рода быть не могло. Правда, у Некрасова была сестра и два брата (изначально было много больше, но остальные тоже умерли во младенчестве). И, по-моему, один из них, Федор Алексеевич, имел потомство. Не знаю точно, племянников или племянниц Николая Алексеевича и, возможно с кем-то из их наследников пересекся кто-то из внуков Толстого. Но в любом случае получившегося от этого пересечения Александра сложно назвать правнуком именно поэта Некрасова, максимум потомком рода Некрасовых, да и то, подозреваю, с большой натяжкой и малой долей вероятности.

Однако всё это чепуха. Как-то странно и не очень понятно почему задело меня совсем другое. Я вообще обратил внимание на эту новость потому, что в интернете эта информация стала всплывать у меня на экране в автоматическом режиме как первоочередная новость различных СМИ. И с одной и той же или с очень похожими формулировками, типа «Умер политолог из передачи Владимира Соловьева».

Это же надо, прожить такую жизнь, иметь такие изначальные стартовые возможности, а остаться в памяти как «человек из передачи Соловьева». Requiescat in pace.
вторая

Ещё о памяти

На днях я, в своей реплике , возможно, не слишком уважительно отозвался о интернет-ресурсе «Московские истории дзен», за что прошу прощения. Почитав публикуемые там материалы более внимательно, убедился, что ведущая это своеобразное издание журналист Мария Кронгауз сумела очень профессионально и интересно создать платформу, на которой читатели могут поделиться действительно личными, но при этом одновременно достаточно характерными сюжетами из реальной истории и страны, и своей жизни. Так что, искренне рекомендую.

Но сейчас хотел ещё несколько строк о другом, продолжая и тут же, обещаю, закрывая тему, начатую в «УКВ памяти», а то по этому поводу можно пререкаться бесконечно. Но последний раз себе позволю.

В «Московских историях» был опубликован небольшой отрывок из моего почти десятилетней давности текста о прошлом и настоящем воблы. И там, в частности, были упомянуты определенные эквиваленты обмена среди детей этой самой воблы на разные прочие редкости, например, на шариковую ручку или жевательную резинку. И вновь меня слегка изумила реакция читателей. Одна женщина написала: «Интересно, какое это было время, что жвачка и шариковая ручка одинаково ценились? Шариковые ручки появились в нашем городе в 60-х годах, а жвачка лет на 20 позже. Я родилась в 1953 году». Напоминаю.

Нечто принципиально напоминающее современную шариковую ручку было изобретено а потом даже запатентовано ещё до Войны венгерским журналистом Ласло Биро. Но реально в массовый обиход до сих пор, вероятно, самая распространенная ручка «Bic» вошла на Западе с пятьдесят третьего, то есть ещё за год до моего рождения. Однако у нас, хотя теоретически и формально как будто попытки наладить производство осуществлялись чуть ни с начала пятидесятых, хоть относительно что-то более или менее доступное начало появляться только с шестьдесят пятого, когда «Союз» начал выпуск этих изделий. Стержни делались исключительно на швейцарском оборудовании, были в большом дефиците, отсюда появилась и целая индустрия «заправок», о чем сейчас даже несколько смешно вспоминать. Да и стоили они до конца шестидесятых два рубля, весьма серьезные по тем временам деньги. Но в любом случае массовое использование шариковых ручек, в том числе и связанное с разрешением использования их в школах (о чем, возможно, весьма небезынтересный, но отдельный разговор), произошло только с началом семидесятых.

А «жевачка» изобретение человечества ещё более древнее, но мы сейчас вовсе не станем заниматься его историей, отмечу лишь, что по какой-то причине с определенного периода в СССР жевательная резинка, в отличие от той же шариковой ручки, много более нейтральной, стало неким символом загнивающего капитализма с идеологическим подтекстом, наряду, например, с джинсами или длинными волосами. В том числе и по этой причине, хотя не только, определенные попытки наладить выпуск хоть чисто теоретически и осуществлялись сначала в Ереване, потом в Ростове и Эстонии еще с начала семидесятых, но реально что-то хоть относительно доступное появилось благодаря «Рот Фронту» только перед самой Московской олимпиадой. Что же касается более качественной импортной резинки, то окончательно её дефицит исчез только вместе с советской экономикой.

Так что, в то время, о котором я говорил, то есть это первая половина шестидесятых, моя начальная школа, позднее я уже всё-таки перерос возраст обмена воблы на «жевачку», никаких отечественных или свободно продающихся в магазинах импортных что шариковых ручек, что жевательной резинки абсолютно не существовало в принципе. Кто-то из редких бывавших за границей взрослых мог привести или выпрашивали (не только, правда, выпрашивали, но и это другая тема) при возможности у иностранных туристов. И тогда это становилось, особенно у детей, свободно конвертируемой валютой. Кстати, обертки от «жевачки» тоже имели самостоятельную ценность, как и особо красивые конфетные фантики.

Но это всё чепуха и мелочи. До глубины души меня поразило вот что. Несколько читателей написали комментарии такого рода: «Хз... в вобле никогда недостатка не наблюдал. другой вопрос - какого качества вобла, т.е., помимо размера, какой солёности и степени сухости?» Или: «А вот в моём ШКОЛЬНОМ времени она была и приезжала в замечательных пенковых (возможно ошибаюсь в названии мешком) плетёных мешках, и моя бедная СЕМЬЯ могла купить её МЕШОК не пострадав в деньгах! Это был СССР 63 год. Плюс минус во все стороны до дня, когда на СССР напали бандиты и до сих пор ПРАВЯТ».

Вы понимаете, ведь речь идет не о политике, не о каких-то идеологических разногласиях или нравственных критериях. А всего лишь о на самом деле довольно дешевой вяленой рыбе. Я прожил при советской власти тридцать семь лет. С раннего детства обожал воблу, а со старших классов школы, когда начал пить пиво, так и вовсе стал её фанатом и искал везде, где только можно. При этом жил и работал на Колыме и Чукотке, в Москве, в Сухиничах, на Вологодчине, в Сибири, в Казахстане, а как шабашник-строитель и журналист вообще объездил всю страну вдоль и поперек не по одному разу.

Так вот, никогда и нигде, ещё раз повторю и подчеркну, не единого раза нигде я в той части жизни не смог в магазине купить воблу. Да, в некоторых городах Поволжья на рынках она иногда встречалась, местного самодеятельного производства. Ну, и что? Я в Москве на центральном рынке своей первой жене в день рождения в январе тоже покупал в середине семидесятых в подарок пару помидоров за полстипендии. Значит ли это, что тогда зимой у нас в столице продавали свежие овощи?

А у них, оказывается, всегда в свободной продаже была вобла. Что я могу сделать? Это, как говорил тот старый грузинский учитель русского языка, «нельзя понять, нужно просто запомнить».